Очень простая и изящная аналогия. Сколько ещё раз у меня осталось? Два? Три? Сто? Или ни одного? Когда – оно больше не сможет спасать меня? Или не захочет?

Я не готов был проверять. И совершенно не чувствовал себя неуязвимым, став куда более осторожным, чем прежде. И, признаюсь вам, отлично получалось (тут я вру, конечно) до тех пор, пока на моём пути не оказался целый Светозарный.

Рут трижды дарила мне шанс. Совершенно не хочу проверять, есть ли четвёртый. А ещё страшусь узнать, чем или кем я должен буду заплатить, когда ко мне придут и объявят цену за воскрешение.

Вряд ли у меня будет возможность отказаться.

Ах, совсем забыл. Я человек, склонный проявлять любопытство, время от времени, быть может на свою беду. Так что где-то через год после той второй смерти (а точнее появления после неё), я оказался в местах, где меня не стало. И нашёл самого себя. Точнее то, что от меня осталось. В черепе была дыра от ружейной пули – кто-то ловко меня подкараулил.

В Иле такие неприятности случаются. Люди – такая же угроза, как и местные хищники. Порой даже хуже.

Но не всем уготовано хоронить самого себя. Думая, кто из нас двоих более настоящий.

Я?

Или он?

Или тот, самый первый, кто до сих пор лежит где-то в магической ловушке, в лабиринте у Червивых болот.

Знаю лишь одно: древо создавало идеальную копию. Ничем не отличавшуюся от истинного… хм… меня. Ни мыслями, ни памятью, ни телом.

Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, сверкал в глазах Элфи призраком Ила, помечая её, как свою собственность.

В маленькой, похожей на пенал комнате было душно из-за летней жары. Пахло сухой травой, солью, старыми половыми тряпками, мёдом и затаившейся угрозой.

Элфи сидела на стуле полностью обнажённая, встретив меня гаденькой улыбочкой.

– Серьёзно? – холодно вопросил я, плотно закрыв за собой дверь. – Ты, действительно, думаешь, что можешь этим смутить меня?

Она победно улыбнулась:

– А что? Разве не получилось?

– Пока только вышло зародить во мне мысль, что тебя не стоит кормить тем, что ты так любишь.

Её белки почернели, ввалились внутрь, растаяли, обнажая тёмные провалы пустых глазниц. Элфи нырнула в ворох зелёной шерстяной шали, горой возвышавшейся над полом, повозилась там, выбралась назад старым скособоченным чудовищем, щеголяя привычным образом маленькой несчастной старухи.

– Я всего лишь пошутила, – шёпот Личинки был лепестками миндаля, подхваченного ветром. Чуть отвлёкся и уже упустил момент, когда и куда они улетели. – Ты просто не понимаешь шуток. Я уже думала, что ты гниёшь где-то под месяцем, а твоими глазами играют щенки седьмых дочерей, так долго тебя не было.

Иногда я не захожу к ней гораздо более долгое время, чем сейчас. Она может жить без еды и воды, в отличие от остальных живых существ, месяцами. Порой я начинаю считать, что Личинка, как и все её родичи – не жива и не мертва. Она просто осколок Ила, злобное порождение иной реальности, по какой-то насмешке Рут обретшее сознание.

Но человеческая еда её особо не интересует. А вот цветы, что порой я приношу из Ила, особенно если это цветы с историей, собранные рядом со старыми костями, могилами, логовами чудовищ, для Личинки настоящее пиршество. Чтобы получить подобную снедь, она становится дружелюбной и заискивающей, точно малюсенькая восторженная собачонка.

Здесь, главное, друзья мои, не забывать, что сей милый, преданно заглядывающий в глаза пёсик, так умильно виляющий хвостиком, стоит только зазеваться, превращается в клюнутого драными совами бешеного волка, который способен перекусить тебя пополам, словно жалкую белку.

– Старая развалина, дни которой сочтены, вчера заглянул сюда с пачкой соли, но так и не решился переступить порог.

Амбруаз, вернувшийся после того, как меня отпустили, молодец. Понимает, чем рискует.

– Он стар, но отнюдь не дурак.

– Слишком много мнит о себе, а умишка на плевок. Я пыталась привлечь его красоткой, но он даже бровью не повёл. Показать?

Мне было не интересно, но она уже нырнула в ворох зелёной шали, такой же обманчивой иллюзии, как и всё в этой каморке, кроме крупных кристаллов соли, кольцом рассыпанных на полу и удерживающих личинку в плену, первой линией моей обороны.

На свет явилась Ида. Конечно же, тоже обнажённая, пускай шаль пока что насмешливо-целомудренно прикрывала её до ключиц, оставляя открытыми лишь плечи и шею. В растрепанных волосах застряли сухие травинки.

Очаровательнейшее создание, скажу я вам. Если бы правая глазница не оставалась тёмным провалом, а в левой не вращался, совершенно не подчинявшийся хозяйке похожий на желток глаз. Смотрел он куда угодно, но только не на меня.

– Полагаю ты смогла его напугать, а не соблазнить.

– Я была сама прелесть, – голос тоже оказался голосом Иды. – Для старого стручка я даже зенки восстановила.

– Зачем это представление?

– За мной долг. Он висит на мне с тех пор, как ты принёс мальву с кладбища Храбрых людей. Плачу так.

– Не понимаю в чём суть. Хочешь, чтобы я ловил намёки? Изволь. Иду ты никогда не видела, но воссоздала с потрясающей точностью. А это означает, что когда ты показывала мне, что случилось с несчастным ботаником, то влезла в мою память и нашла там её.

Ида растянула губы в кривой ухмылке, совершенно ей не свойственной, лицо от этого исказилось, пошло волнами:

– Обмен видениями в те секунды, когда я даю тебе немножечко слюней, обоюдный. Таковы законы мироустройства. Нельзя что-то взять и чего-то не отдать взамен. Я делюсь правдой и смотрю твою правду, – она игриво подмигнула. – Поэтому я многое про тебя знаю, Раус Люнгенкраут.

Шаль съехала вниз, обнажая грудь.

– Может поменяемся? Я тебе твои грёзы, а ты мне свободу. Хочешь на время я стану ею и исполню твою мечту?

Грязная тварь.

– Предпочту оригинал. Ты показываешь её, чтобы позлить меня?

– Позлить? Подразнить? Почему вы, люди, думаете лишь сегодняшним днём? Одной секундой, следуя за возникшей в вашей голове эмоцией, не важно, что это – алчность, злость, голод, похоть.

– Ты забываешь о любви, сострадании, милосердии, заботе, доброте и многих других вещах, которые присущи нам, но недоступны твоему странному племени.

Личинка в облике Иды вытащила из глазницы золотое око, швырнула в складки шали:

– Мне скучно. Не желаю уходить в материи, которые слишком зыбки и не важны. Эта оболочка – плата тебе за мальву, ибо я сжигаю свой долг перед тобой. Но так как ты живёшь лишь днём и не видишь дальше своего носа, то ничего не понимаешь. Но моя ли эта беда?

Я хорошо успел узнать её и эти игры. В недомолвки, таинственные намёки, возможности будущего и прочее, прочее, прочее. Личинка забрасывала наживку, и Рейн предупреждал меня, чтобы я никогда не подплывал к столь манящему, привлекательному и соблазнительному червяку, ибо крючок, прячущийся за ним, уж слишком остёр, а финал предсказуем.

Тварь всегда выйдет победителем в долгих странных играх, где лишь недосказанности, да намёки, в большинстве своём лживые. Поэтому я не встану на эту тропу, как бы она не старалась. Не желаю, чтобы Личинка обращала мои мысли, память, планы и надежды против других людей. Она старше меня, я бы даже сказал – древнее, и в игре разумов победа будет не на моей стороне.

Мне хватает ума оценить собственные силы и не прыгать головой в омут, где живут чудовища.

Поэтому я не задал никаких вопросов и «Ида», вздохнув с сожалением, исчезла в шали, снова вернувшись оттуда маленькой безобидной старухой.

– Почему ты так долго не приходил? – она всё ещё надеялась на вкусную подачку, и видя, что я собрался уходить, попыталась остановить меня вопросом.

– Были дела.

Личинка заквохтала, всплеснула серыми руками с тёмно-синими обгрызенными ногтями.

– Важные дела и никак иначе. Ты провонял ими насквозь. Будь у меня глаза, они бы слезились от этой восхитительной вони. От тебя смердит не только Илом, но и магией Светозарных. Даже сейчас, после того, как твоя кровь снова обновилась, оттенок гнили никуда не делся.

– И? – удивительно, как она чувствовала.

– И ничего, – разочаровала меня старуха, не желая продолжать. – Где ты потерял своё юное чудовище, чудовище?

– Зря ты ненавидишь её. Она тебя кормит.

– Ха. Я вижу её глаза. Вот кто без сомнения пустит мне в голову пулю с запахом люпина. Я убью её, если только выберусь. На зло тебе. И ты это знаешь. Быть может, просто отпустишь меня сейчас? И тогда я никого не трону. Клянусь Сытым Птахом.

Я вышел, закрыл за собой дверь, слыша злое шипение, а потом и открытую ругань. Полагаю, сегодня ей придётся сидеть без еды, которую я принёс ей из Ила. Если я буду кормить эту тварь после её угроз, то она точно решит, что может ездить на моей шее, а моя задача лишь спрашивать её: «как далеко отвезти?»

Что-то совершенно этого не хочется.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

МЕТКА КОЛДУНЬИ

Риттер Конрад Рефрейр, на первый взгляд, совершенно не походил на свою дочь. Невысокий, в отличие от высоченной Иды, светловолосый, краснолицый, с лохматыми бакенбардами и ярко-голубыми глазами. Он был неуместно шумен, бесконечно восторжен, занимательно назойлив, обходительно гостеприимен и непередаваемо благодарен.

Я, признаюсь честно, пришёл в гости больше из вежливости, ибо и так поступил довольно невоспитанно, откладывая приглашение. Больше такое продолжаться не могло, так что прибыл в Великодомье, в особняк родителей Иды, где меня приняли, словно родного, осыпав благостями (в основном состоящими из холодных закусок, горячего, и разнообразного хмельного) и воспев всякие славные песни за «великие подвиги» в Шестнадцатом андерите и Солнечном павильоне.

Званый обед, устроенный в мою честь, плавно перетёк в ранний ужин, каким-то неведомым образом для меня обернувшийся светским приёмом, куда нагрянуло несколько друзей семьи Рефрейр и представителей из их Великого Дома.

У Чаек множество ветвей, занимающих разное (но всегда высокое) положение в обществе, в городе, в правительстве, но больше всего влияния у этого рода в торговле. Деловые связи с Нуматием, Аденом и Донгоном принесли им много денег, а дружба с другим Домом – Грачами (или Синицами, как до сих пор называют по старой памяти), сделала их довольно… заметными. И теперь, внезапно для себя, я стал для них… хм… зримым.

Общество было хоть и небольшим, но любознательным, и рекомендации Конрада Рефрейра на мой счёт сыграли в положительном ключе. Как шепнула мне Ида, улучив момент – я всех очаровал.

Для этих господ ваш покорный слуга – всего понемногу: благородный затворник, как и вся его семья избегающий светской жизни; человек со странностями, рвущийся в Ил; храбрец (это не мои слова) и первооткрыватель новых земель; герой, столкнувшийся с самим суани и спасший (что тоже ложь) юную колдунью одной из ветвей Великого Дома.

Все хотели со мной поговорить и я, не собираясь расстраивать Иду, забил ногами в чулан своё нежелание быть на виду, став самым обходительным человеком этого дня. Рассказывая десятки историй про Ил, отвечая на сотни вопросов и проводя своё время в не свойственной мне болтовне.

Когда стемнело, в сад, к беседкам, принесли множество каштановых ламп, разожгли уголь, и над лугом, розовыми клумбами и зелёным лабиринтом начал распространяться аромат жареного мяса.

Над ним колдовал Ларченков. Огромный, в ливрее едва не лопавшейся у него на плечах, с волосами, убранными под сетку, он выглядел с одной стороны странно, с другой, совершенно органично, когда большой двузубой вилкой складывал на широкое блюдо очередные хорошо прожаренные куски ягнёнка.

Я стоял у беседки, наконец-то получив небольшую передышку от чужого внимания, слушая, как скворчит мясо и наблюдая за ловкими движениями росса, голой рукой подбрасывающего уголь в жерло садовой печи.

Ида подошла едва слышно, даже сквозь лёгкий дымок я ощутил запах её духов. Теперь магнолия пахла для меня не сладко, а свежо и очень приятно. Я моргнул несколько раз, отгоняя наваждение из своих снов. Как меня, дери совы, всё-таки зацепило в этих видениях. Стоит себе напомнить, что сейчас я в реальности.

Она смотрела с улыбкой, что сильно разнилось с той Идой, какой она была в момент нашей первой встречи. Платье цвета холодного пепла ей удивительно шло, в глазах отражались огоньки углей и каштановых ламп.

– Ты выглядишь потрясающе, – это была первая минута, когда за весь вечер мы остались без внимания окружающих.

– Спасибо. И что пришёл – тоже спасибо. Отец доволен. А ещё прости, пожалуйста.

– За что? – удивился я.

– Если бы я сказала про всё это, – она обвела рукой сад, распахнутые окна веранды, музыку, гостей, снующих по тропинкам лакеев с подносами, на которых стояли бокалы с игристым. – Ты точно бы нашёл причину не приходить в дом моих родителей ещё столько же времени.

Я рассмеялся. Да. Действительно. Очень даже возможно.

– Где твоя очаровательная племянница? Думала, ты возьмёшь её с собой. Неужели, как и ты, она не любит веселиться?

– Семейная черта, полагаю, – я развёл руками. – Такой весь наш род. Заманить в Ил нас легче, чем на светское мероприятие.

– Что же. Как видишь, здесь никто не кусается, – она с озорным блеском в глазах подмигнула мне. – Во всяком случае, стараются быть приличными и не затевают при тебе обычные свары чаек за кусочек тухлой рыбы. Так что в следующий раз обязательно возьми Элфи с собой. Мне она понравилась.

– Обещаю.

Я не врал. Племяннице пора познавать не только Ил, но и вот эту, светскую грань Айурэ.

Низкий рык раздался над поляной – Ларченков выговаривал слуге, который едва не опрокинул поднос с жареной на огне птицей.

– Кто он? – меня давно интересовал этот вопрос и, видя её озадаченный взгляд, пояснил: – Росс неплохо знает Ил, служит тебе, и видно, что парень непростой. Когда появился портал муравьиного льва, он держался слишком уж спокойно.

– Его нашёл отец, когда жил в Устюжени. Ларченков из челдонов.