Право, в такие моменты я немного жалею, что у моего рода отсутствует магия. Сейчас был бы уместен какой-нибудь Кобальт и руна за щекой. Лучший вариант, когда твои же недруги делают за тебя всю грязную работу.

Следовало уходить, как можно дальше, как можно быстрее и как можно тише. Возможно, эти оборванцы забудут обо мне и решат порубить на куски ещё кого-то из своей компании. В конце концов, после обеда всегда наступает время ужина и к столу требуется новый доброволец.

…Он выскочил на дорогу прямо передо мной, лохматое драное нечто, без ботинок, с безумными выпученными глазами и кривой щербатой щелью рта, прятавшейся в зарослях спутанной пропылённой бороды. Тускло сверкнул клинок, метя мне в горло.

Я двигался слишком быстро, чтобы мгновенно остановиться или парировать саблей. Поэтому просто рыбкой «нырнул» ему под ноги, сбивая. Он рухнул на меня, едва не проткнув своей железякой. В нос ударила отвратительная вонь немытого тела, гнилых зубов и… ещё чего-то из категории ароматов: «Запрещён допуск в приличное общество».

Я заехал ему рукояткой в челюсть, но замах вышел так себе, он лишь охнул, попытался встать и тут я увидел то, чего не заметил сразу – у этого умника была третья рука, пускай и довольно хлипкая, растущая из живота, а ещё деформированное лицо, отчего нос походил на раскрывшийся цветок со множеством лепестков.

Сие наблюдение меняло положение вещей кардинальным образом. Сил мне придала Одноликая, и я так пнул этого совсем не риттера, что мои ноги едва не отвалились, а он отлетел прочь, угодив прямо в кустарник, завопив, когда шипы стали впиваться в его тело и драть плоть, словно стая бешеных кошек.

Я не дал ему времени опомниться и рубанул саблей несколько раз, чтобы уж он наверняка потерял ко мне всяческий интерес.

– Уф! – сказал я, отшатываясь, и добавил, поразмыслив несколько мгновений. – Дери меня совы!

Люди пропадают в Иле, словно мелкие монетки из дырявого кошелька. В достаточном количестве, по десяткам тысяч причин. Я говорил об этом уже не раз и не вижу смысла повторяться. Но про этого парня и его друзей, полагаю, не менее странных внешне, чем он, следует сказать особо.

Иногда людям «везёт» и «везёт» невероятно. Они, в поисках сокровищ и тайн, заходят далеко и глубоко, но за весь путь их никто не приглашает к себе на обед. Разумеется, исключительно в качестве блюда.

Охотники за удачей благодаря этой самой удаче выживают, и Ил меняет их. Отрезая все шансы пройти Шельф, вернуться в Айурэ, ибо изменения видны, и никто в здравом уме их не пустит.

Да что там, не пустит. При первой же возможности убьёт любой солдат гарнизона или разъезд разведчиков.

И они остаются в Иле и меняются всё больше не только внешне, но часто и внутренне, превращаясь порой в диких зверей, лишённых всякой морали, памяти прошлого и былых привязанностей.

Они сами становятся существами Ила. И с такими мне не по пути.

Этот бедолага, несмотря на раны, всё ещё был жив, хоть и растерял всякий интерес ко мне, заливая песок вокруг кровью. Зато его товарищи, как видно услышавшие вопли, перекликались где-то совсем близко, за кустами.

Их слишком много. И я не мог рисковать, сражаясь с каждым. Решение пришло случайно и казалось единственно верным, поэтому я швырнул под ближайший куст кисет с остатками порошка солнцесвета, достал огниво.

Пламя рвануло в небо, словно ждало этого веками, взревело, заглушая крики ярости и боли, отталкивая меня жаром, заставляя бежать прочь.

Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, испуганной птицей скрылся за тёмным дымом лесного пожара.

Он поднимался высоко, пачкая равнодушное небо, закручивался спиралями, вихрями, и где-то там, наверху, под дыханием Сытого Птаха, обращался в крупные, больше ладони, хлопья пепла. Тот сизой бумагой, подгоняемый ветром, странным дождём падал за спиной.

Пожар двигался огненным валом, спешно, неотвратимо, продвигаясь вперёд и в стороны, пожирая все, кроме дюн и обтекая белые утёсы, пачкая их чёрной копотью. Из-за смолы на земле он одичал, получил невиданную силу, перескакивая через русла ручьёв, уничтожая всё и всех.

От него, спешащего по пятам, спасался не только я, но и множество совершенно разных созданий, в том числе и опасных, в другое время ни за что не оставивших бы меня в покое, но теперь, в момент этого огненного «перемирия» думающих лишь о том, чтобы выжить и не стать пищей для пламени.

Я попытался обмануть стихию, стал забираться на дюну, песок уходил из-под ног, волнами стекая вниз, но, оказавшись на другой стороне, увидел, что пламя, подобно росской задорной девчонке, танцевавшей весёлую плясовую, перепрыгивало через преграды.

Оставалось только бежать прочь, надеясь, что изменится ветер, но он, как назло, постоянно дул в спину, подгоняя огонь, и я теперь молился Рут, чтобы где-то впереди оказалась река или хоть какое-то настоящее препятствие для чудовища, которое я пробудил.

Кустарник быстро поредел, но это ничуть не помогло, передо мной раскинулась долина с высокой сухой травой, а за ней начинался желтеющий лес. Сперва редкий, а потом густой, непролазный.

Вокруг падали хлопья пепла, напомнившего мне серый снег, и я порядком устал, начиная ощущать себя загнанным зверем, спеша по лесной тропе, не видя за деревьями огня, но зная, что он никуда не делся и наступает на пятки.

Присутствие нечто я ощутил внезапно.

Точнее… услышал.

Это был лёгкий, печальный и в то же время очень мелодичный перезвон. Я сразу же нашёл источник звука – сотни мёртвых ярко-зелёных жуков, так похожих на обычных бронзовок, висели на длинных золотистых нитях, привязанных к нижним ветвям деревьев, аллеей тянущихся вдоль перпендикулярной, едва заметной тропы. Слабый ветер тревожил их, и они стукались металлическими панцирями друг об друга.

Меня потянуло на тропу жуков совершенно непреодолимой силой. Только через несколько минут я понял, что это не моё желание и не моё любопытство. Люди не занимаются глупостями и не суют нос, куда ни попадя, ради любопытного места, когда убегают от огня.

Мной нельзя управлять. Кобальтовая магия, любое насилие над разумом, контроль со стороны чужаков – невозможен. Впрочем, это было нечто иное. Не насилие.

Зов.

Просьба о помощи.

Мольба.

Я оказался перед ним. А оно было передо мной.

На поляне росло дерево.

Я стоял, ощущая мурашки, забыв дышать, задрав голову вверх, пытаясь осознать размеры этого растения, возвышавшегося надо мной на сотни футов, зонтом раскинувшего ветви над лесом, властвующие над целым полем люпинов, цветущих посреди леса. Оно было огромно, непостижимо, столь… чудовищно в своих исполинских размерах, что казалось единственным значимым объектом во вселенной.

Шелест кроны умиротворял и дарил спокойствие, листья источали мягкий приглушенный свет. На бугристой бледно-оранжевой коре сплошные вертикальные рваные линии лилового цвета.

Не знаю, сколько.

Много.

Оно было столь… необычно для Ила. Столь прекрасно, что я потерялся во времени, изучая его.

И не сразу понял, что и меня тоже изучают.

Древо смотрит. Оценивает. Решает.

У этого древнего (а оно было древнее, судя по размерам куда старше любого дуба Айурэ) создания было нечто похожее на разум.

Ветер переменился, запах дыма коснулся моих ноздрей и я, придя в себя, вспомнил о пожаре. Его ещё не видно, но я уже слышал отдалённый гул пламени, начавшего пожирать лес.

И тогда это случилось. Раздался низкий гул, исходящий из глубины ствола, все огромные ветви над моей головой завибрировали, листья зашелестели, и я взмыл вверх, в самое сердце тенистой изумрудной кроны. А вместе со мной воспарили камушки, веточки и бесконечные металлические жучки бронзовки с оторванными золотыми нитками.

Я предстал перед этим местным богом, понимая, полагаю, как и он, что будет дальше. Пожар придёт сюда и древо, в отличие от меня, корнями связанное с Илом, не сможет никуда убежать.

Оно было обречено сгореть. Превратиться в пепел. Исчезнуть.

И кажется мы оба знали, по чьей вине это случится.

Я ощущал его силу. Могучую. Древнюю. Способную раздробить мне кости, швырнуть вниз, на далёкую землю.

Мир завертелся, но отнюдь не резко, когда оно перемещало меня над полем люпинов, опустив на цветы, отказавшись от возмездия.

– Мне жаль, – я не желал его гибели.

Одна из его ветвей, могучих, похожих на корабельную мачту, способная превратить меня в отбивную одним неосторожным движением, внезапно опустилась вниз, коснувшись земли в пятидесяти ярдах от меня. Я поколебался, затем подошёл туда и увидел среди люпинов маленький бледно-зелёный росток, всего-то в три дюйма высотой, с тремя нежными, покрытыми восковыми волосинками листочками, миниатюрными копиями широких листьев, умоляюще шепчущих у меня над головой…

Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, здесь был не властен.

Люди, куда более религиозные, чем я, рассказывали мне о своих эмоциях при входе в старые храмы Рут, появляющиеся иногда из прошлого на тропинках Ила: там снисходит спокойствие, умиротворение, радость, счастье – великая редкость в нашей суетной жизни. Подобные ощущения невозможно купить ни за какие деньги.

То же самое я испытываю, приходя к моему древу.

Оно – мой храм. Моя могила. И моя колыбель.

Я принёс его из Ила, спасая от пожара, унося частичку того непостижимого существа, с которым когда-то пересёкся. Маленький, слабый росток, едва живой, с трудом перенёсший путешествие, однажды даже политый моей кровью, когда оба мы едва не загнулись. Он остался со мной лишь благодаря благословению Рут, бесконечной удаче и той заботе, что я вложил в уход за ним. Первые полгода после того, как всё это случилось, я не был уверен, что у меня получится и растение приживётся на новом месте.

Но в итоге, я стал обладателем (хотя можно ли так говорить, обладаю ли я им или мы просто живём под одной крышей, как добрые друзья?) крошечной (уж поверьте, несмотря на нынешние размеры – всё же пока ещё крошечной) копией того огромного божества.

Оно отцвело уже больше месяца назад, гудение шмелей смолкло, и остался лишь шелест листвы, наполняющий оранжерею приветственным шёпотом. Я вошёл под сень знакомых ветвей, ощущая рассеянный свет на коже, приложил руку к стволу, здороваясь. И благодаря, конечно же.

Я не знал механизма нашего странного симбиоза. Не понимал его и просто принимал, как данность, догадываясь, что вряд ли я когда-нибудь узнаю, почему это происходит со мной. Неужели в его действиях лишь благодарность за то, что я не дал огню убить его, как это случилось с его прародителем?

Кстати говоря, по моей вине.

Но оно явно не было в обиде на случившееся. В противном случае, вряд ли бы я сейчас с кем-то мог разговаривать. Из-за смерти.

В первый раз это случилось, когда я уже переехал сюда и древо стало быстро расти.

В тот год я искал следы Рейна к «западу» от земель Комариного Пастуха, среди мшистых кольцеобразных скал, подступающих к Червивым топям, тянущимся отсюда почти до самого Гнезда и занимающим пространство, сопоставимое с размерами некоторых стран.

Там было пусто и одиноко, а ветер выл в дырах колец, пролетая сквозь тысячи этих странных объектов, заставляя их дрожать и светиться, а к утру истекать туманом, саваном, собиравшимся над забытыми костями людей эпохи восстания Когтеточки.

Именно в этом скорбном месте, сыром, исполненном тоски и странных миражей – меня настигла судьба.

Я попал в ловушку, старую магическую сеть, расставленную кем-то из колдунов, а может и суани, на того, кого и в мире-то уже давно нет. Полагаю, как и создателя этой дряни.

Я угодил в лабиринт, из которого не было выхода, как ни старайся. Куда бы ты ни пошёл, всегда оказываешься на одном и том же месте, двигаясь по кругу, словно заблудившаяся крыса.

Это была плохая смерть от голода и жажды. С мучительными мыслями о том, что я подвёл Элфи, оставив её одну, не смог найти брата и Оделию. Я был полон разочарования на свой счёт.

Потом сделалось тёмно. А после я стал древом. Ощущая все грани мира, наслаждаясь его свежестью и упиваясь соками, которые насыщали меня и лечили.

Смерть была не так уж и плоха на её последнем этапе, и подобная вечность меня вполне устраивала.

Но я был рождён.

Исторгнут из ствола, оставив на коре древа ярко-лиловый шрам. Валявшийся в опавших белых лепестках. Мало что понимающий, но всё ещё живой.

Опять живой.

Видит Рут и все драные совы, я искал решение. Перерыл и свою библиотеку, и университетскую. Зарылся в ботанику и дневники путешественников. Даже поднял старые хроники времён Когтеточки, но так и не разобрался. Решив, что мне подарили новый шанс непонятно ради чего.

Ещё год после этого воскрешения я просыпался в кошмарах, и сидя взмокший смотрел на мерцающую каштановую свечу или розовый хищный месяц, не понимая, где сон, а где… явь.

Я жив? Или мёртв? Это прошлое или будущее? Всё реально или у меня лишь длительная агония из-за голода, и я до сих пор нахожусь среди мха, лишайника, да ветра, несущего с болот запах тухлой воды.

Я заставил себя поверить в реальность и жить дальше. Заботился о древе и Элфи. Всё чаще отправлялся в Ил вместе с «Соломенными плащами». Искал следы брата, иногда уходя в долгие рейды по белым пятнам чуждого мира.

И… умер.

Во второй раз. Даже не поняв как.

Появился перед Элфи, читавшей книгу, потерявшей надежду, что я вернусь из Ила.

Если между моей первой гибелью и «рождением» прошло не больше пары дней, то во второй раз минуло пять долгих месяцев.

Так мы поняли, что возвратиться я могу лишь после того, как древо зацвело. С учётом, что цветение не всегда происходит ежегодно, время возвращения назад получается величиной очень относительной. А порой даже… сомнительной.

Позже мы не один раз говорили с Элфи о нашем «подопечном». Пытаясь понять логику, механизм. Конечно же, никакого Сытого Птаха ничего не поняли. Но моя воспитанница высказала очень разумную вещь – ни одна яблоня не будет плодоносить вечно. Рано или поздно, даже зацветая, даже живя ещё десять или двадцать лет, на ней больше не появится ни одного яблока.