Меня от услышанного покоробило, признаюсь я вам. Но Фрок никогда не простит и никогда не примет Оделию.

– Предположим это точно наш с вами предок. И предположим, что при нём находился Птицеед. Почему Рейн или Оделия её не взяли?

– Взяли. Они столько лет искали эту проклятую руну и внезапно оставили? Перламутровая колдунья прошла мимо вещи, которая дала бы ей нечеловеческую силу? Не смеши меня.

– Нечеловеческую силу? – не понял я. – Руны не усиливают талант колдунов. Просто служат катализатором создания магии.

Фрок посмотрела на меня, как на идиота.

– Ну, конечно, – насмехаясь, произнесла она и наконец-то опустошила рюмку, сиротливо ждавшую этой участи уже почти сорок минут. – Именно поэтому Светозарные никак не могли победить твоего предка.

– Откуда вы это знаете?

– Память поколений, – усмехнулась она. – Всё в старой библиотеке, которая сгорела в нашем прошлом особняке. Так говорят. Я склонна верить. Если это просто руна, которая не тает при использовании, то каких сов за ней была такая охота и некоторые из сторонников Когтеточки буквально сходили с ума, желая ею обладать? Так что если Рейн с женой нашли кости моего предка, то нашли и руну. И взяли с собой.

– Тогда бы Оделия использовала её в бою.

– Да. Но она понимала, что после возвращения в Айурэ её станут обыскивать. И найдут вещь, которую ей не суждено удержать при себе.

– Спрятала в Иле?

– Как вариант. Или же руна осталась у Рейна, когда он исчез. И его ненаглядная жёнушка оказалась ни с чем.

– Или Колыхатель Пучины отнял Птицееда.

– Нет. Этому Светозарному она точно не нужна.

– Хм. Морхельнкригер сказал то же самое.

– Ну, значит, мы оба правы. И я больше не хочу говорить о руне. От мыслей о ней у меня начинает болеть голова. Если и существует проклятие в мире, то оно сосредоточено в этом ненавистном миру предмете.

Я не стал продолжать. Наступали сумерки и Фридрих принёс три каштановые лампы, поставил их в разных концах стола, прогоняя жёсткие длинные тени.

– У тебя есть ещё, что сказать? – она явно устала и желала завершить беседу.

Я хотел расспросить её о Тигги, но понял, что время совершенно неподходящее и решил отложить разговор. В ближайшие недели не планирую возвращаться в Ил, а значит моё любопытство терпит.

– Нет.

– Хорошо. Тогда скажу несколько вещей напоследок. Во-первых, оглядывайся. Если думаешь, что после того, как тебя выпустили, благодаря протекции Авельслебена, ты чист, то это не так. За тобой будут приглядывать, и если ты совершишь ошибку, то окажешься в клетке.

– Знаю.

– Прекрасно. Во-вторых, оглядывайся.

– Вы повторяетесь, ритесса, – усмехнулся я.

– Я ещё десять раз повторюсь об одном и том же. Помни об Иле и о том, что он меняет людей. Даже твоя знакомая Рефрейр изменилась, побывав там. Я вижу это, хотя, наверное, не видит даже она.

– При чём тут Ида?

– Отличный пример, знаешь ли. Человек до первого похода в Ил и после, – она изобразила руками колеблющиеся весы. – Внутренние изменения в характере. Она стала жёстче, на мой вкус. Смотрит так, словно знает всё о нашем мире. По-другому улыбается. Чуть ли не дерзит. И, кстати говоря, раньше была гораздо примернее – приезжала на занятия каждую неделю. А с той встречи, когда ты привёл деву, Рефрейр меня ни разу не посетила.

– Возможно, занята.

– Возможно. Или решила, что теперь всё знает сама. Но полно о ней. Оглядывайся и следи за собой. Если поймёшь, что Ил начинает менять тебя, забудь о нём. Иначе оставишь свою девчонку сиротой. Не думаю, что она будет счастлива после потери отца лишиться ещё и тебя.

– Учту. Будет «в-третьих»?

– Клянусь совами, да. В-третьих, осенью я уезжаю. Мне не нравится, что творится в Айурэ, не нравится возня Светозарных. Мне опротивел город, он начинает душить меня, и я желаю свободы от него.

– Куда вы поедете, ритесса?

– В Нуматий, полагаю.

Я совершенно невоспитанно присвистнул. Очень неожиданно это прозвучало. Где этот Нуматий и в её-то возрасте совершать настолько долгие и тяжёлые путешествия?!

– Странный выбор.

– Обычный. Вспомню прошлое. Как встретила твоего деда. Посмотрю на мир.

– Надолго вы уезжаете?

– Лет на двадцать. Или тридцать, – небрежно бросила Фрок и пошутила: – Пока меня здесь все не забудут, включая этот проклятый город.

Звучало совершенно не оптимистично. С учётом того, что ей скоро исполнится семьдесят девять – тридцать лет звучит, как приговор. Точнее, как финальная окончательная точка, гласящая всем, кто может считать – она больше не вернётся. Или… приложит все силы, чтобы это сделать.

– Существуют серьёзные причины для такого путешествия, ритесса?

– Разве недостаточно тех, что назвала? – тонкие брови нахмурились, а голова стала трястись сильнее. – Светозарные, судя по всему, собираются вернуться. Я не желаю с ними встречаться. Вот ещё одна причина уехать отсюда. Кстати говоря, советовала бы и тебе сделать то же самое, но лишь зря потрачу слова и силы. Ты слишком похож на моего отца – упрям. Что? Опять не удовлетворён моим ответом?

– Вас может беспокоить всё вышеперечисленное, но сомневаюсь, что это повод уехать в Нуматий. Даже Светозарные на вашей лужайке вряд ли бы заставили вас отдать приказ Фридриху собирать саквояжи и короба.

– Что же. Вот тебе ещё одна причина, Раус. Мне снится Ил. Спустя годы затишья, он зовёт меня к себе. Манит. Влечёт. Искушает. Приказывает сдаться. Отдаться ему. Стать им. Вернуться туда, куда я поклялась после смерти Аберхта никогда не возвращаться. Когда умер твой отец, я забыла туда дорогу, но он не забыл обо мне. Мои грёзы полны Светозарными. Осенний Костёр целует меня и этот поцелуй сладок. Мастер Ламп разжигает в честь меня пламя на Враньем кряже и этот огонь ярок и прекрасен. Отец Табунов встаёт передо мной на колени, просит быть с ним, клянётся в любви. Все они, и живые и мертвые тянут ко мне руки. Я начинаю путаться в реальностях. Сытый Птах смеётся надо мной. Птицеед оказывается под моим языком, растворяется, проникает в кровь. А Ил обещает вернуть сына. И внука. Моя броня даёт трещины. Я становлюсь слабой. Если такое продолжится, то я сдамся и уйду туда. Только… не я. Не сдамся! Надо уехать. Как можно дальше от Ила, дальше от разрыва реальности и собственной памяти, видений, – чем дольше она говорила, тем тише становился её дрожащий голос. – Так тебе понятнее?

– Да, ритесса, – я чувствовал её неприкрытую боль и мне было жаль.

– Хорошо, – Фрок глубоко вздохнула, набирая в грудь воздуха, довольная, что это-то я понял. – Я подготовлю документы. Дом. Земля. Остальное. Заберу с собой только Фридриха. Без дела он погаснет. Управляющему дам распоряжения насчёт других слуг. Они получат выплату за три года вперёд. А там решишь, оставлять их или рассчитать. Ты переедешь сюда?

– Нет, ритесса. Но о доме и людях я позабочусь, можете быть уверены. Особняк будет ждать вашего возвращения.

Она благодарно улыбнулась, и эта улыбка растопила её обычный лёд.

– И я вернусь. Молодой и прекрасной. Когда проклятущий Ил отправится на ту сторону луны, к своему хозяину, Сытому Птаху.

– Звучит, как прекрасный тост, ритесса, – улыбнулся я в ответ, так и не разобравшись в своих эмоциях, что теряю нечто, чего никогда не ценил, не любил, страшился, но теперь немного сожалею об этом. Я кликнул Фридриха и попросил принести две рюмки шерри.

Нам обоим стоило выпить.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ХРАМ, МОГИЛА И КОЛЫБЕЛЬ

Розовый месяц, брошенный невидимой рукой, возможно рукой самого Сытого Птаха, летел сквозь вечность, по остывающему кармину небосвода, рассекая редкие перистые облака, подобно ржавому крестьянскому серпу в руках сборщика колосьев.

Я стоял, уперев руки в колени, стараясь восстановить дыхание, втягивал в себя холодный, пахнущий едкой смолой воздух. Дёрнул завязки порядком растрепавшегося соломенного плаща, сбрасывая его.

Пот застилал глаза после долгого бега. Шутка ли – петлять по руслам высохших ручьёв и лабиринту колючего кустарника, оскальзываясь на светло-синих потёках смолы, плёнкой расстилавшейся по земле.

Я напился, опустошив остатки воды во фляге, и отбросил её вслед за плащом, избавившись от лишнего веса. Разряженные пистолеты были отправлены этим же путём ещё полчаса назад. Хорошие пистолеты, дери меня совы, подарок Рейна, который он сделал мне пару лет назад. Интересно, что бы сказал брат, если бы увидел вашего покорного слугу в данную минуту.

Поминанием сов явно бы не обошлось.

Я сплюнул, и нитка слюны, совершенно жалко повиснув на губе, упала на мой пропылённый ботинок.

Действительно, неудачный день.

Прислушался, но было удивительно тихо. Ни ругани, ни воплей, ни перекликавшихся между собой преследователей. То ли они отстали, то ли решили вести себя умнее и не орать на весь Ил о своём присутствии, как делали последний час. Даже странно, что на вопли не сползлись все окрестные обитатели.

Я извлёк из ножен саблю, сориентировался по месяцу, который всё также кромсал облака с ожесточённостью маньяка, дорвавшегося до невинных жертв. Поспешил прочь.

Эта часть Ила – неизведанный край. До Шельфа несколько конных недель переходов и, как назло, мой конь сошёл с ума ещё десять дней назад, пришлось потратить пулю прежде, чем он успел измениться настолько, чтобы сожрать меня. После утраты, я шёл пешком, продолжая исследовать новый регион, решив углубиться в него, до того, как начать возвращение назад.

Неприятности начались из-за очередной грозы, беззвучно подмигивающей чередой зарниц на кровоподтёке горизонта. Я был вынужден спешно искать убежище и сперва хотел соорудить себе логово среди леса странных растений, похожих на хвощи, только в десятки раз крупнее. Они сворачивали стебли наподобие улиток, высясь надо мной мясистыми гигантами, медленно дыша через лимонно-жёлтые сопла, выпуская в воздух едва различимый пурпурный пар, распространявший вокруг аромат свежих огурцов.

Но чуть дальше, среди стволов, обнаружил круглый вход в пещеру старого подземного города народа, сгинувшего ещё в эпоху Сытого Птаха. Подобные есть и у Шельфа – пустые, продуваемые ветром, навсегда оставленные. В большинстве своём, всегда безопасные. Бестии Ила отчего-то не любят лезть в эти просторные прохладные коридоры.

Так что я спрятался там, но, когда ненастье миновало и свет вновь вернулся в Ил, выход на свободу оказался недоступен. Из-за драного совами дождя, мир вокруг существенно изменился.

Хвощи, как оказалось, ранее пребывали в долгом сне, а теперь решили ожить и развернулись, выпрямив стебли, устремившись в небо на несколько десятков футов, превратив весь горизонт в сплошной зелёный частокол.

И эти проклятущие растения теперь выплёвывали из себя не пурпурный пар, а бесконечный сок, распыляя его во все стороны мелкой взвесью. Она висела в воздухе бледной пеленой, и я заметил, что везде, где капли касались других растений, насекомых или шныряющих у земли мелких зверьков, шёл ядовитый дымок. С очень характерными последствиями (читай: смертью любого создания, кроме самых хвощей).

Совсем не хотелось проверять на себе, прожжёт ли меня насквозь. Я решил подождать, пока оживший «лес» не успокоится, но он, даже спустя двенадцать часов пробуждения от спячки, не собирался вновь становиться паинькой.

Я знал, что каждый заброшенный город неизвестного народа имеет по крайней мере шесть выходов на поверхность, расположенных на разном расстоянии друг от друга. И так как уже путешествовал в подобных тоннелях, решил поискать более дружелюбное место, чем долина, где трава-переросток плюётся кислотой.

Пришлось потратить каштановую свечу и пройти чередой прямых путей, мимо древних огромных червей на стенах, превратившихся в розовый кварц ещё в прошлую эпоху. Внутри мёртвых тварей можно было рассмотреть кости существ, попавшихся на обед к этим хищникам, да так и оставшихся в чужих желудках навечно.

Я выбрался из прохладного подземелья через три часа, в месте совершенно незнакомом и не менее странном, чем лес хвощей, решив, что, возможно, я первый человек в истории, добравшийся сюда.

Белый мир: каменистые высоченные утёсы с прямыми растрескавшимися стенами, острые гребни песчаных дюн, глубокие пересохшие русла ручьёв, галька на их берегах, пыль, похожая на кофе самого мелкого помола, песок, скрипевший под подошвами и… кустарник.

Здесь всё поросло им.

Выше меня, густой, непролазный, с искривлёнными, выгибающимися дугой ветвями, украшенными редкими треугольными дюймовыми шипами и мелкими беловатыми листочками, он был главным жителем этого места.

Узкие тропы петляли среди зарослей, порой исчезая, и тогда шипы царапали по моему плащу, пытаясь добраться до кожи. На них выступали ярко-синие блестящие шарики смолы, росли, не удерживались, падали, накапливаясь, возможно веками. Здесь всё было в смоле, и её запах пьянил тяжёлым непривычным ароматом.

Интересно, как сильно удивился бы мой брат, если бы увидел это место, совершенно не похожее на другие уголки Ила. Вдруг именно здесь нашёл свой покой Когтеточка?

О предке я забыл, когда увидел, как восемь человек, больше похожих на оборванцев, так истрёпана была их одежда, разделывают девятого, рубя покойнику руки и ноги. Булькающий котелок на огне наводил на не самые приятные мысли.

Экая невидаль. В Иле на что только не наткнёшься. Я бы прошёл мимо, но эти ребята, Птицы только знают как забравшиеся столь далеко, заметили меня и бросились навстречу, прихватив острые и опасные для здоровья предметы.

Я счёл, что вряд ли они хотят спросить у меня дорогу к Шельфу, слишком уж бодро рванули, поэтому пальнул сразу из двух пистолетов, не целясь и не видя результата, бросился прочь под прикрытием вонючего дыма от сгоревшего порошка солнцесветов.

Собственно, именно это и привело меня к тому самому началу, когда я порядком запыхался, вспотел, выбросил пистолеты и плащ. Сплошные потери, но я смог запутать их в колючем лабиринте и крики преследователей наконец-то смолкли.