Он принёс её, себе заварил кружку какой — то травяной дряни и без предисловий начал:

— У неё есть брат, и по наитию — разве вы, детективы, не называете это так? — я пошёл к нему домой, позвонил в дверь и услышал женский голос: «Заходите, дверь открыта». Так и было. Тот же голос сказал: «Я наверху». Я был на полпути, когда она откуда — то ударила меня чем — то — хёрли, разве монахини играют в хёрлинг? Может, клюшкой для хоккея на траве. Но больно.

У меня не было комментариев, поэтому он продолжил почти шутливым тоном:

— Я сделал то, что делаешь ты, — упал с лестницы. Я ничего не видел, но чувствовал, что она стоит надо мной, а потом она окропила меня тем, что назвала святой водой, чтобы очистить. О, у неё был нож — смертельно опасная штука — и вид у неё был такой, будто она собирается, как бы это сказать, довести дело до конца, когда её голова повернулась, будто она кого — то слушала. Потом она сказала: «Твой час ещё не пробил». И благословила меня на латыни — это мне очень помогло. Говорю тебе, Джек, кто бы с ней ни говорил, Боже, благослови их.

Он дал мне переварить это и добавил:

— У меня была серьёзная головная боль несколько дней. О... и она украла мой телефон. Это разве не против монашеских правил?

— Мне так жаль.

Он издал нечто похожее на смех и сказал:

— Странно, она сказала то же самое — что ей жаль.

— Что я могу сделать?

Он, казалось, обдумывал различные варианты, потом сказал:

— Найди её.

Я встал у двери, прежде чем он сказал:

— Разве не всегда?

20

Сёстры по оружию

Я наконец — то включился. Такое чувство, что я был так поглощён столькими мысленными бурями, что все инстинкты, которые у меня когда — либо были, отключились. Но теперь меня осенило. Я позвонил Стюарту, и он ответил:

— Уже?

Он звучал раздражённо, дзен не дотягивал до своего обычного уровня, или, скорее всего, виноват был я.

Я сказал:

— Извини, что надоедаю, но когда ты ходил к матери — настоятельнице, она не упоминала, что наша психованная дружила с какой — нибудь другой монахиней в монастыре?

— Я делал кое — какие заметки после. Дай минутку.

Я попытался сдержать нетерпение, и тут он вернулся.

— Хорошая мысль, Джек. Она была близка с некой сестрой Мейв, хотя я не знаю, можно ли сказать, что монахини близки?

«Близкий» часто используется в Ирландии для описания того, кто либо скуп, либо пьян, иногда и то и другое. Пожалуй, нет ничего хуже, чем пьяный скупердяй.

Я сказал:

— Зависит от того, были ли они собутыльницами.

Он проигнорировал это, сказал:

— Сестра Мейв преподаёт в Начальной школе Милосердия, и она находится...

Я перебил его, рявкнув:

— Я знаю, где эта грёбаная школа.

Последовал вдох, затем он сказал:

— Настоящее удовольствие помогать тебе, Джек, ты такой благодарный.

И он отключился.

21

Господи, помилуй

Я направился в школу Милосердия.

И я знаю, милосердие, похоже, было таким же дефицитным товаром, как чистая вода.

Монахини — учительницы становились редкостью — в большинстве школ сейчас работают миряне. Я направился в административный офис, и очень дружелюбная молодая леди за столом одарила меня приятной улыбкой и спросила:

— Могу я вам помочь?

Доброта меня смущает. Я так привык к колким перепалкам, что искреннее тепло выбивает меня из колеи. Я ответил ей своей лучшей улыбкой, надеясь, что она не слишком похожа на гримасу, и спросил:

— Нельзя ли увидеть сестру Мейв?

Она взяла трубку.

— Могу я узнать, по какому вопросу?

— Мы проводим сбор средств, и её имя всплыло как человека, который мог бы предложить наиболее достойные благотворительные цели.

Ещё одна милая улыбка.

— О, она лучший сборщик средств. Все советуются с сестрой Мейв.

Пришла моя очередь попытаться улыбнуться. У меня уже челюсть болела. Я сказал:

— Тогда я пришёл по адресу.

Она поговорила по телефону, потом положила трубку и сказала:

— Ваш счастливый день — она свободна ближайший час. Домоводство отменили.

— Домоводство?

Она рассмеялась, будто я был просто забавным парнем.

— Домашняя экономика. Девочки учатся готовить и вести хозяйство.

Я собирался добавить, что закусочные быстрого питания, усеявшие город, возможно, являются причиной отсутствия этих навыков, но не хотел искушать судьбу.

Девушка сказала:

— Она сейчас спустится. Просто поправляет макияж.

Она шутит?

Монахини... макияж?

Она добавила:

— Вы полюбите сестру Мейв. Её все любят.

Я попытался сдержать волнение.

Девушка была настроена поболтать и спросила:

— Когда сбор средств?

Меня спасло от очередной лжи появление монахини.

Я не знаю, чего я ожидал — по крайней мере, облачения, апостольника и т. д. Нет. Она была одета в элегантный джемпер и юбку и туфли на низком каблуке, и выглядела от силы на двадцать. Что такое с монахинями? Они, кажется, вообще не стареют. Ни одной морщинки на лице. У неё было одно из тех открытых ирландских лиц — никакого лукавства или скрытности на нём не отражалось. Она была почти красива, если считать живой взгляд и озорную улыбку.

Она протянула руку, и я увидел обручальное кольцо. Я забыл, что они обручены с Богом. Она сказала:

— Я Мейв.

Слегка растерявшись, я спросил:

— Мне не называть вас сестрой?

Её глаза сверкнули, и она сказала:

— Только если это совершенно необходимо.

Я сказал:

— Я Джек Тейлор.

Её рукопожатие было тёплым и крепким, и она спросила:

— Вы пьёте кофе, мистер Тейлор?

Господи, я чуть не ляпнул: А медведь в лесу...? Сказал:

— Да, и, пожалуйста, просто Джек.

Она повернулась к девушке и сказала:

— Я вернусь через час. Если кто спросит, я ушла на свидание.

Девушке это понравилось.

Снаружи я на одну ужасную минуту подумал, что она собирается взять меня под руку, но она просто сказала:

— Пойдём в «Java», у них лучший капучино — много шоколадной посыпки, и ещё дают бесплатное печенье.

— Меня устраивает.

— — —

Мы сели за столик у окна, и она сказала:

— О, это такое удовольствие для меня.

Господи, мне стало неловко. Она действительно была приятным человеком, а я здесь собирался задавать ей, буквально, убийственные вопросы.

Мы заказали кофе, и, чёрт с ним, я тоже взял капучино, со всей посыпкой.

Когда его принесли, она сказала:

— Я никогда не знаю, сначала съесть печенье или пить кофе.

Что ж, пока дерьмо не попало в вентилятор, я мог быть хотя бы вежливым. Я сказал:

— А вы когда — нибудь пробовали макать?

Она не пробовала, но попробовала, попробовала и воскликнула:

— О, это идеально. Вы точно знаете толк в сладостях, мистер Тейлор, то есть Джек.

Я был уверен, что никто из тех, кто меня знает, не слышал этого последнего замечания.

Она сделала ещё глоток кофе, смакуя его, затем сложила пальцы и сказала:

— Я вся ваша, Джек.

Она что, со мной флиртует?

Пора признаться.

Я сказал:

— Я солгал вам.

— Насчёт макания?

Хотел бы я.

Я был близок к тому, чтобы заёрзать, как никогда. Я продолжил:

— Это не из — за благотворительности. Я здесь из — за Джозефин Лалли — сестры Бенедиктус?

Её глаза потеряли блеск, и от того, что это произошло, у меня ёкнуло сердце. Она долго смотрела на меня, потом спросила:

— Вы полицейский?

Потом, прежде чем я успел ответить, её вдруг осенило, и глаза загорелись. Не от радости, увы, а от воспоминания. Она сказала:

— Джек Тейлор... О Господи, Джо говорила о вас.

Я собирался заговорить, но она подняла руку, золотое кольцо на её пальце поймало случайный луч солнца через окно, почти как осколок надежды. Я перебил её мысли. Потом она сказала:

— Да, её сестра. О, бедная, трагическая Шивон...

Она перекрестилась, потом сказала:

— Шивон изнасиловали, я думаю, самым жестоким образом. — Она содрогнулась. — Был, конечно, суд, и двое полицейских, возможно, были замешаны больше, чем говорили. Мне не хотелось бы бросать тень, но они определённо сыграли свою роль, и насильник был оправдан, обвинения сняты.

Ей пришлось остановиться, чтобы взять себя в руки. Я видел, чего ей это стоило, и понял, что те двое полицейских, которых убили, были теми самыми ублюдками, замешанными в деле. О чём, чёрт возьми, думал судья?

Она, словно прочитав мои мысли, сказала:

— Судья, да простит его Бог, похвалил полицейских за их усердие и преданность правосудию.

Господи Иисусе, неудивительно, что эти двое полицейских были в списке убийцы — и проклятый судья, он точно туда входил. Я бы и сам пошёл за всеми тремя.

— Потом Шивон... как вы знаете, покончила с собой. Это подтолкнуло Джо к краю, и она начала говорить чужими голосами, говоря мне, что Бог свершит правосудие в этом мире и что Он избрал Своё орудие. Мать — настоятельница пыталась заставить её обратиться за профессиональной помощью, и она взорвалась. Была ужасная сцена, и её попросили покинуть монастырь.

Она плакала. Я боялся предложить ей салфетку, чтобы не прервать поток рассказа — я должен был услышать его. Она почти закончила.

— В последний раз, когда я её видела, она упаковывала свои скудные пожитки и держала в руке лист бумаги. Она сказала самым леденящим душу голосом, который я когда — либо слышала: «Я буду орудием Господа». Я попыталась обнять её — она была мне сестрой во всех смыслах, — но она отшатнулась от моего прикосновения и сказала: «Бенедиктус не позволит прикоснуться к себе, но, могучим гневом Господним, коснётся всех, кто стал причиной смерти невинной». Я больше никогда её не видела.

Её кофе остыл, и остатки печенья плавали на поверхности, как побеждённые мечты.

— Но почему она нацелилась на меня? — спросил я её. Жажда мести всем, кто обидел её сестру, была понятна. Но я? Какая моя роль во всём этом?

Сестра Мейв резко встала.

— Мне нужно вернуться к моему классу.

И она ушла.

Часть вторая

·

«Если ты работаешь над своим умом с помощью своего ума,

как ты можешь избежать огромной путаницы?»

Сэн — цань

·

22

Заряжен

На следующее утро я полон энергии, глотаю кофе, буквально вылетаю из квартиры.

Стюарт дал мне адрес брата Бенедиктус, так что я направляюсь к его дому. Может, он знает, где она сейчас. А если не скажет, я выбью из него всё дерьмо и получу от этого удовольствие.

Стучу в дверь. В правом кармане револьвер. Если она выскочит на меня с хоккейной клюшкой, я разнесу эту суку в клочья. Извините за выражение, но я прямо киплю от злости из — за того, что она сделала со Стюартом.

Слышу очень тяжёлые шаги. Дверь открывает самый толстый человек, которого я когда — либо видел. Я имею в виду, фунтов триста с лишним. На нём то, что кажется голубой палаткой, и всё оно в поту.

Он пыхтит:

— Могу я вам помочь?

Рукоять револьвера в моей руке становится влажной от пота, и я отпускаю её, чтобы от нервов не прострелить себе яйца.

— Я ищу твою сестру. — Вкладываю в голос побольше агрессии.

Он вздыхает, больше похоже на рокот, говорит:

— Тейлор... Джек Тейлор. Так ведь?

Я киваю, и он жестом приглашает меня войти. Он не столько идёт, сколько переваливается, и мы проходим в удивительно опрятную гостиную, и он плюхается в самое большое кресло, которое я видел.

Он говорит:

— Пришлось заказывать специально, и стоило оно... Хотите выпить? Вам придётся налить самому — вон в том шкафчике, и принесите мне воды. Я пытаюсь сократить потребление.

Он смеётся над абсурдностью этого заявления. У него тёплый, обволакивающий смех. Я стараюсь не испытывать к нему симпатии.

Чёрт. Я наливаю себе большой «Бушмиллс». Когда ещё встретишь пятидесятилетний чёрный «Бушмиллс»? Ему я беру бутылку голуэйской воды и стакан — все стаканы чистые и блестят. Протягиваю ему стакан и сажусь на жёсткий стул напротив.

Он поднимает стакан, произносит тост:

— Чин — чин... и у меня достаточно подбородков на нас обоих.

Я опрокидываю золотистый глоток — рай в жидкости — а он добавляет:

— Меня зовут Бенедикт. — Даёт этому повиснуть в воздухе, потом говорит: — Да, она украла это имя. Она и правда Бенедиктус, и она совершенно безумна. Раньше она не всегда была такой.

Он отхлебывает воду — немного стекает по его многочисленным подбородкам. Продолжает:

— Но многие из нас раньше были в своём уме. Вы не согласны?

Я всё ещё не могу привыкнуть к его почти детскому голосу, такому мягкому, такому тихому.

Я говорю:

— Мне нужно найти её.

Он кивает, говорит:

— Лучше бы вам.

Что — что?

— Что это значит?

— Это значит, что она помешана на вас.

— Почему?

Он качает головой.

— Она никогда мне не говорила, и поверьте, мистер Тейлор, она не из тех, кого можно допрашивать.

Моя рука снова ложится на револьвер. Я теряю ориентиры. Делаю глоток золотой жидкости, хриплю:

— Что?

— После самоубийства Шивон, когда Джо вышвырнули из ордена, она совсем слетела с катушек. Сделала татуировки — можете себе представить? — и очень замысловатые. Но в своей последней стадии безумия она содрала их. И я имею в виду буквально. Ей нужна боль, и вы скоро это узнаете.

Мне потребовалось время, чтобы переварить это, и всё это время он смотрел на меня, пот катился по его лицу. Он не пытался его вытереть. У него были самые мягкие карие глаза, как у кокер — спаниеля.

Я наконец смог спросить:

— Почему ты ничего не сделал — не сделал с ней, когда понял, что она на самом деле убивает людей?

Он посмотрел мне прямо в глаза, без хитрости и уклончивости.

— Потому что я боюсь её. — Он помолчал, потом сказал: — Вам лучше тоже её бояться. У неё, как говорят янки, зуб на вас... если это не слишком неуважительно по отношению к монахине.

И тут он начал выбираться из кресла. Я встал, чтобы помочь, но он отмахнулся. Он взял ещё воды и бутылку «Бушмиллс», протянул мне и сказал: