— Да благословит вас Бог и вся его семья.

Я пришёл пораньше, чтобы успеть пропустить пару пинт до того, как Ридж начнёт читать мне лекции. Я работал над своей третьей пинтой, когда она пришла. Она выглядела хорошо: белые брюки, чёрная футболка и чёрная короткая куртка; волосы блестели, а глаза были чистыми, как вода. Ну, не как вода в Голуэе. Я занял одну из кабинок, маленьких ниш, где можно уединиться.

Она целую минуту смотрела на мою пинту, потом спросила:

— Когда снова началась эта хрень?

Первые пинты уже настроили меня на нужный лад, и я сказал:

— Неделю назад ты сама с утра прикладывалась к бутылке. Не могла отличить задницу от локтя, так что не читай мне нотации, девочка.

Она села, и я немного смягчил тон.

— Тебе что — нибудь взять? — спросил я.

Получил взгляд, который расценил как «нет».

— Итак, докладывай, — сказал я.

Она выглядела так, будто вот — вот ударит меня, и она вполне могла.

— Докладывай... ты шутишь? Я тебе не докладываю. Я сделала тебе одолжение, и всё. Я не работаю на тебя.

Я поднял стакан.

— Ну, за встречу, тогда.

Я нарочно её провоцировал? Ещё как.

Мы сидели в мрачном молчании, пока она не сказала:

— Я съездила туда. Милые люди, и девушка — просто прелесть. Она сказала, что месяц назад уволили одного конюха, так что я проверила его — и угадай что? Он недавно купил партию сена и корма для лошадей.

Я был в восторге. Господи, два дела раскрыты за один день — это надо отметить. Я встал.

— Отлично, давай я тебе что — нибудь куплю, ты отлично поработала.

Она не ответила, поэтому я пошёл к бару и взял большой «Джей». Какой — то мужик у стойки сказал:

— Хорошенькая у тебя девушка.

Я заплатил за выпивку и сказал:

— Поверь, хорошенькой её не назовёшь.

Когда я вернулся к столику, Ридж собиралась уходить.

— Так когда мы едем за этим конюхом? — спросил я.

Она посмотрела на меня с презрением.

— Я позвонила в полицию. Его арестовали час назад и нашли пони.

Я чуть не выронил стакан.

— Ты позволила гребаным полицейским забрать всю славу?

Теперь она улыбнулась, но в улыбке не было ни тепла, ни юмора.

— Это их работа, и это не помешает моему возвращению в органы.

Я был в ярости.

— Мы могли бы раскрутить это дело, хорошо заработать на этом англо — ирландце — у него денег куры не клюют.

Она взглянула на мой двойной «Джей» и сказала:

— А ты, значит, тоже.

18

Дружба проклятых

Я потерял две недели.

Моё последнее осознанное воспоминание — как я сижу в пабе, где работает Джефф, и мы наконец встретились. Я был уже хорошо на пути к забвению, пропуская Гиннесс и просто заливая в себя Джеймсон, когда он появился. Он был одет примерно так же, как всегда: чёрные 501 — е, рубашка — «дедушка» и жилет — то, что американцы называют vest, — и длинные седые волосы, собранные в хвост. В предыдущие наши встречи я был полностью раскаявшимся, принимал любые его удары, и их было предостаточно.

Теперь всё иначе.

У меня за спиной был не только почти литр выпивки, но и знание того, что я не виноват в смерти его ребёнка. Смертельное сочетание.

Он сказал:

— Джек, я слышал, ты заходил.

Господи, это что, почти дружелюбный тон? На одно краткое мгновение я вспомнил тёплую, близкую дружбу, которая у нас была. Но безумие, которое нарастало во мне, пересилило воспоминание, и я сказал:

— Я уже начал думать, что ты слух, выдаваемый за факт.

Он улыбнулся.

— Всегда умел подбирать слова.

Я спросил:

— Как там твоя жена?

Словно удар в лицо, и я понял, что он знает. Боль сочилась из его глаз, стирая мимолётную улыбку. Он спросил:

— Найдётся минутка поговорить? Вон там, в углу, потише.

Я сказал:

— Для старого друга время всегда найдётся, верно? Почему бы тебе не заняться барменскими делами, типа налить мне стакан, а я пока займу нам места. Как тебе такой расклад, старина?

Мне сейчас стыдно вспоминать это, и я бы хотел сказать, что не имел этого в виду.

Конечно, имел.

Он кивнул и пошёл за стойку. Я занял места, чувствуя самое худшее, что только может чувствовать человек, и уж точно самое опасное — чувство праведного гнева.

Я бы сказал: Боже, прости меня, но это кажется бессмысленным, когда я сам не могу себя простить.

Джефф вернулся с Джеймсоном и кружкой кофе, на боку которой красовался лозунг: Is bheannacht an obair (благословен труд).

Что бы ни говорили о Боге, он любит хорошую шутку.

Интересно, оценила бы иронию та монахиня — убийца. Джефф сел и поставил передо мной стакан, воздержавшись от комментариев по поводу моего пьянства. Он сказал:

— Значит, ты слышал историю о Кэти и... — Ему пришлось сглотнуть, словно у него перехватило дыхание, прежде чем он смог произнести имя своего ребёнка, — Серене Мэй.

Я знал, что в случившемся нет его вины, но ни за что, ни за что на свете я не собирался давать ему поблажку. Годы вины и горя, которые я пережил, а он стоял здесь, передо мной.

Я спросил ядовито:

— И когда ты планировал сообщить мне, что я не виноват? Все те грёбаные разы, когда ты мне угрожал — помнишь, приятель? — Мне пришлось остановиться, чтобы перевести дух, я был так взбешён. — Когда именно ты собирался сказать: «Ой, прости, приятель, я ошибался»? Или ты надеялся, что я не узнаю? Что мы просто забудем об этом, и, как там модно говорить, грёбаное двинемся дальше? Одно из тех событий, что случаются, но ничего страшного, время лечит, и давай, что, считать, блядь, дни до Рождества?

Он опустил голову и пробормотал:

— Джек, когда я узнал, это меня чуть не убило. Я до сих пор не могу осознать это. Я...

Я встал и спросил:

— Где эта убийственная сука сейчас?

Он поднял голову, в глазах на мгновение вспыхнуло что — то, и я подумал: Бедолага, ты всё ещё любишь её.

Потом он сказал:

— Она лечится. Говорят, это займёт много времени.

Я взял стакан, янтарная жидкость ловила свет с улицы, словно мгновение печальной благодати. Я сказал:

— Слава Богу, о ней позаботились. Передай ей, что я желаю ей скорейшего, блядь, выздоровления и с нетерпением жду встречи. А это... — Я указал на стакан, медленно вылил виски на пол, позволяя каждой капле хлестать его по сердцу, —...это можешь засунуть себе в задницу.

19

Возмездие

Я очнулся — или, скорее, меня привели в чувство пинками — у канала. Я открыл глаза и увидел трёх подростков в капюшонах, стоящих надо мной, один говорил:

— Вставай, старый алкаш.

Господи, меня тошнило. Если бы когда — нибудь проводились Олимпийские игры по похмелью, я бы взял золото. Это было нечто.

Второй худи зажигал спички и кидал их в меня. Я потрогал ухо — слухового аппарата не было, но я слышал этого маленького ублюдка. Третий наклонился и сказал:

— От этого хрена несёт мочой.

Им было весело. Когда они решили бросить меня в воду, это было бы облегчением. Но я протянул руку, схватил одного из них за ногу, встал на одно колено и, в приступе тошноты и ярости, поднял его и швырнул в канал.

Двое других застыли в изумлённом молчании.

Я прохрипел:

— Кто следующий?

Прежде чем они успели убежать, я схватил второго, меня скрутил спазм тошноты, но я умудрился как следует тряхнуть этого ублюдка. Из его карманов выпали мой бумажник, ключи и слуховой аппарат.

Третий умолял:

— Мы просто прикалывались, мистер.

Тот, что был в воде, цеплялся за кусок плавника. Я пнул оставшегося пацана в пах, обшарил его карманы, пришлось остановиться на полпути, меня вырвало прямо на него, забрал его бумажник и наконец выпрямился. Тело ломило, но прилив насилия придал сил. Я наклонился к первому и прорычал:

— Где мои часы?

На его запястье.

Из чистой злобы я сломал ему два пальца.

Хромота давала о себе знать, и, когда я начал ковылять прочь, я увидел пенсионера, прислонившегося к стене и курящего трубку, сама картина довольства. Он сказал:

— Я долго ждал, чтобы увидеть нечто столь величественное.

Я оглянулся. Тот, что был в воде, теперь боролся, и я спросил старика:

— Думаешь, он тонет?

Он с наслаждением затянулся трубкой и сказал:

— Дай — то Бог.

Я нетвёрдой походкой пошёл по краю канала и свернул на то, что сходит в этом районе за главную улицу. Я остановился у винного магазина, проигнорировал мужика, зажимавшего нос, и купил полпинты «Джея». Я сказал:

— Похоже, дождь собирается, как думаешь?

Он ничего не думал, по крайней мере обо мне.

Мне пришлось остановиться на полпути, когда новый спазм скрутил желудок. Сцепив зубы, я добрался до дома. Внутри я рухнул, пот катился градом, а запах собственного тела вызывал ещё большую тошноту. Лёжа на полу в позе эмбриона, мне удалось отковырять крышку с бутылки и сделать глоток виски.

Я ждал, пока он подействует, и когда это произошло, смог открыть глаза. На столе лежал мой мобильник. Я видел, как мигает индикатор сообщений, хотя батарея села. Я быстро проверил: девятнадцать сообщений.

Я дополз до душа, содрал вонючую одежду и ошпаривал себя десять минут, потом сделал ещё глоток «Джея». Нужно было выпить, прежде чем смотреться в зеркало.

Господи, было плохо: небритая борода, порезы и синяки по всему лицу, синяк под глазом, пожелтевший.

Я выбросил одежду в мусорку, пошёл к ящику с нижним бельём и, слава Богу, нашёл три снотворных. Я принял их все, запив ещё одним глотком виски, и залез, дрожа, в кровать. Если повезёт, я никогда не проснусь.

Это похмелье я собирался переспать, будь оно неладно. Это похмелье будет библейским.

Оно длилось десять дней, но кто считает?

Дни кошмара, потливости и ужаса. Я не столько просыпался, сколько приходил в себя, весь в поту, видел крыс, грызущих мои ноги, и кричал: «Их там нет». Это не мешало мне пытаться отбиваться от них ручкой швабры, всхлипывая и плача, как падший ангел. Серена Мэй тоже приходила, возглавляя вереницу мёртвых, все обвиняли, все тянули ко мне иссохшие конечности, тянули, чтобы забрать с собой, а я выл: «Я уже там».

А за процессией ушедших, всегда, теневая монахиня, поющая, как в детском стишке: Поймай меня, если сможешь.

Были странные моменты, дни, не знаю, частичного просветления, когда я, шатаясь, выходил, нуждаясь в маленьком глотке виски просто чтобы одеться и купить еду, зная, что нужно что — то съесть. Большая часть выходила обратно. Всё же я упорствовал.

В день, когда я обошёлся одним глотком выпивки, я понял, что худшее позади. Физически, по крайней мере. Вина, душевная пытка — я был слишком кончен, чтобы съёживаться под её ударом. Она могла подождать; она обычно ждала.

— — —

В полдень, сколько дней спустя, я понятия не имел, я открыл глаза, простыни обвивали шею, как саван, и почувствовал себя лучше. Я встал с кровати, от которой разило на всю округу — ну, вы можете себе представить. Ноги дрожали, и на мгновение я подумал: Я не могу ходить, но потом они начали твердеть, и я добрался до ванной. И там я был. Отросла густая седая борода. Глаза, хоть и в тени, прояснялись, ужасная тошнота покинула их. Я залез в душ и больше получаса скрёбся, как безумный. Наконец я вышел, чистый до скрипа, но чистый. Я сбрил бороду, и рука дрожала едва заметно. Одинокая бутылка виски, возможно, имела два дюйма на донышке, но я проигнорировал её.

Я заварил чай, сварганил яичницу — болтунью, добавил горелый тост и съел почти всё. Собрал свою испорченную одежду, закинул в стиральную машину и нашёл, как пел Кристофферсон, свою самую чистую грязную рубашку и пару джинсов, которые никогда не носил, потому что были слишком тесны. Теперь они висели на мне, как брошенная молитва. Пришлось дважды обернуть ремень, чтобы удержать их.

Я поставил телефон на зарядку и нашёл одну из таблеток Стюарта, которую и принял, не зная, что это, чёрт возьми. Через двадцать минут меня отпустило.

Когда телефон ожил, я глубоко вздохнул и прослушал сообщения. Шесть от Ридж — где меня, чёрт возьми, носит? — и восемь от Стюарта, настаивающих, чтобы я позвонил. Его последний звонок гласил: «Я нашёл её».

Бывшую монахиню?

Потом зазвучал голос, который я не узнал. Должно быть, платок был прижат к трубке, чтобы исказить голос, но определённо это была женщина.

«Ах, Джек, ты оказался библейским разочарованием. Ты погрузился в пучину и больше не достойный противник. Да оставит тебя Господь в твоём собственном аду. Твой друг, ах, он был так умён, и я чуть было не недооценила его, но его собственная изобретательность, порождённая гордыней, привела к, скажем так, потере концентрации. Я получила твой номер от него, хоть и неохотно. Бог заговорил, когда я готовилась отправить его к Создателю, я услышала Слово, и он был пощажён. Пути Господни неисповедимы, он должен был умереть. И умрёт, если продолжит вмешиваться. Salve et genuflectis. У меня есть его телефон, у меня есть твой номер, sea secundis mea. Бенедиктус».

Господи, меня пробрало до костей.

Я позвонил Стюарту. Ни гудка, ничего.

Я схватил пальто и вышел.

— — —

Стюарт жил в маленьком доме из красного кирпича рядом с Кукс — корнер. Я звонил в дверь пять минут. Наконец мужчина выглянул из соседнего дома и сказал:

— Этот молодой парень только что пошёл в магазин.

Я подождал, и наконец он появился, одетый, как обычно, в хороший костюм, но с бледнеющим синяком на лбу.

Он улыбнулся, сказал:

— А, Мегрэ объявился, хоть и с опозданием.

Я не знал, что сказать.

— Как ты?

Прозвучало так нелепо.

Он сказал сдавленным голосом:

— Я нашёл нашу монахиню, но, оглядываясь назад, думаю, что это она нашла меня.

Он достал ключи, и мы вошли. В его доме разило пачулями.

Он сказал:

— Я сейчас сделаю чай, а если тебе очень нужно выпить, в шкафу есть бутылка джина.

Господи, мне это было нужно, но я сказал:

— Может, бутилированной воды.