Господи, ещё дюйм, и я бы разнёс ему башку. Крошечная ссадина начала кровоточить, кровь потекла по шее.

Я сказал:

— В следующий раз буду точнее.

Он поднёс руку к уху, проверяя, на месте ли оно, и пробормотал:

— Пресвятая Богородица.

Я рассмеялся.

— Она тебе понадобится, если я ещё раз услышу о чём — то подобном.

Я подошёл к холодильнику, расслабленно держа пистолет, и достал свежего лосося. Повернулся, одарил его своей лучшей улыбкой и сказал:

— Поменяй диету. Тебе нужно нарастить мясцо, приятель.

Я забрал рыбу с собой.

— — —

Я пошёл по Ньюкасл — роуд с рыбой под мышкой, пока не дошёл до моста Salmon Weir, где и бросил лосося в воду.

Маленький мальчик, лет двенадцати, наблюдал за мной.

— Эта рыба ещё живая? — спросил он.

Я солгал:

— Вода оживит её.

Он посмотрел на меня с полным презрением.

— Вода отравлена, она убьёт её.

Он бросил ещё один взгляд в воду, надеясь вопреки всему, думаю, потом повернулся ко мне.

— Ты очень глупый человек.

Мало кто поспорил бы.

15

Святая вода?

На следующее утро я проснулся с первым за много лет похмельем, и представьте себе, оно было не таким уж плохим. Желудок бунтовал, голова тяжёлая, как и положено. Но ничего глобального. Не тот библейский размах, когда клянёшься: Никогда больше.

Я не думал, что это новая эра. Настоящее похмелье было ещё впереди, но я был благодарен и за малые милости. Я выпил пол — литра воды, вскипячённой накануне. Её чуть не вырвало обратно, но потом отпустило.

Я побрился и порезался всего один раз. Глаза были красные, лицо землистого цвета, но могло быть и хуже.

Я сварил кофе и даже выпил чашку. Особого удовольствия не получил, но я и не искал его. Мне нужен был удар кофеина. Где написано, что удовольствие должно входить в сделку?

Я оделся в чистую белую рубашку, почти чистые джинсы и пару «Док Мартенс», которые некоторое время разнашивал. Когда пройдёшь стадию новой обуви, мало что может быть удобнее.

Я вышел и постучал в дверь соседа. Он открыл осторожно.

— Я навестил того типа, который тебя избил.

Он попытался прочесть что — то на моём лице, потом улыбнулся. У него была одна из тех лучистых улыбок, как у ребёнка, который всё ещё верит, что мир добр.

— Ты сделал ему больно?

— Я украл его рыбу.

Он обдумал это, потом рассмеялся.

— Это прямо как в «Крёстном отце». Обожаю.

Я пожал плечами, и когда я отошёл, он крикнул:

— Вечеринка в следующую пятницу, приноси что угодно, кроме рыбы.

Этого парня было трудно не любить.

— — —

На следующий день к полудню я уже был на ногах.

Я пошёл пешком вдоль моста О'Брайена, на душе было легко. Я уже дошёл до перекрёстка, где сворачивают на Маркет — стрит, когда чуть не столкнулся с отцом Малахи. Он был самым заядлым курильщиком из всех, кого я знал, и, как обычно, был окутан клубами дыма. Он обращался ко мне за помощью, когда ему угрожали и его жизнь была в опасности, и мы почти достигли состояния дружественной враждебности. Но это длилось недолго.

Я остановился и посмотрел на него.

— Тейлор, ради бога,... от тебя пахнет выпивкой? Ах ты, безнадёжный случай.

Я схватил его за руку.

— Я однажды тебе помог, и ты мне не заплатил. Можешь заплатить сейчас, купив мне пинту.

Он собирался возразить, но Ирландия так изменилась. То, что парень хватает священника, уже не вызовет конную полицию; на самом деле, скорее вызовет толпу линчевателей.

Я сказал:

— Мне нужно с тобой поговорить.

Я указал на короткий путь вдоль церкви Св. Николая и паб напротив неё.

Он сказал:

— Не думаю, что тебе стоит туда заходить.

Я никогда там не был. Я знал, что паб много раз менял хозяев, но разве не везде так? Когда я уставился на него, он сказал:

— Там работает твой старый друг.

— Джефф?

Джефф был отцом Серены Мэй, и в последний раз, когда мы сталкивались, он спросил меня, не собираюсь ли я искать Кэти, его жену. С тех пор я узнал, что Кэти, возможно, убила собственного ребёнка. Интересно, знал ли он тоже. Я сказал:

— Не проблема, — и втащил его внутрь.

Молодой бармен протирал стаканы, и два одиноких посетителя мирно потягивали пинты. Джеффа не было видно.

Я сказал молодому парню:

— Пинту и Джеймсона, и что бы там ни пожелало его святейшество.

Он пожелал чай и печенье, если есть.

Паб пах свежестью. С тех пор как ввели запрет на курение, это был один из плюсов.

Но не для Малахи. Он положил на стойку свою пачку «Major» — самой крепкой марки, какую только можно найти — и коробок спичек «Swan». Он тоскливо посмотрел на них, спросил бармена:

— У вас есть комната для курения?

Бармен улыбнулся.

— Ага, конечно, называется улица.

Не самый ревностный католик, значит.

Малахи злобно посмотрел на него, пробормотал:

— Щенок.

Наконец заказ принесли, и мы отнесли его к столику у окна. Оттуда открывался вид на церковь, и я задался вопросом, не беспокоит ли Малахи то, что его омрачает протестантская.

Он размешивал чай в чайнике и сказал:

— Один паршивый пакетик. Должно быть, у них там сердце кровью обливается.

Я поднял пинту и отхлебнул половину. Он посмотрел на меня с чистым отвращением.

Прежде чем он начал, я сказал:

— Я спрашиваю тебя снова: что такое бенедикция?

Он макал печенье в жидкий чай и, отвлёкшись, утопил половину в кружке.

— Что?

— Ты слышал.

Он в расстройстве уставился на размокшее печенье, плавающее на поверхности, потом сказал:

— Это благословение, а также вечерняя служба, но никто туда уже не ходит. Если ты ищешь благословения, тебе лучше попросить кого — то другого. От меня ты его не получишь.

Я поднял стакан с «Джеем».

— Рад видеть, что ты смягчился к старости. Но почему, скажем, кто — то мог бы назвать себя Бенедиктус?

Он отодвинул всю эту испорченную чайную историю в сторону и сказал:

— Потому что он псих.

Я должен был согласиться, что он, вероятно, прав.

Он встал.

— Пойду покурю.

Любые американцы в пределах слышимости были бы ошарашены, услышав это, хотя, учитывая все церковные скандалы, может, и нет.

Я сказал:

— Ты кое — что забываешь.

Он оглянулся, и я добавил:

— Заплатить. Даже священники теперь должны платить. Вы и так долго халявили.

Он подошёл к стойке, наехал на бармена из — за чая, а потом вернулся ко мне.

— Неудивительно, что здесь никого нет, при таких — то ценах.

Я допил свой напиток и вышел за ним.

Он закурил, закашлялся, и я спросил:

— Дай одну.

Он оценивающе посмотрел на меня, потом сказал:

— Купи себе сам.

И потопал прочь, окутанный самодовольным дымом, словно дымящийся дьявол.

16

Беспокойный ветер

Я слушал Билли Джо Шейвера. Его легендарный альбом «Restless Wind», песня «Fit To Kill And Going Out In Style», когда зазвонил мой мобильный. Это был Стюарт. Он звучал почти взволнованно, если последователь дзена вообще способен на это.

Он сказал:

— У меня есть новости.

— Ага?

— Нам нужно встретиться. Я в «Мейрик», куплю тебе кофе.

Кофе. Как же.

Я спросил:

— Где, чёрт возьми, этот «Меррик»? Даже не зная, что неправильно произношу.

Он рассмеялся.

— Я всё забываю об этой твоей старой голуэйсткой фишке. Раньше это была «Грейт Саутерн Отель».

— Тогда какого хера ты сразу не сказал? Увидимся там через десять минут.

— — —

Прошло несколько дней с моего визита к Гэри Блейку, и сообщений о нападениях на геев не было.

Я нашёл временный способ избежать полного алкогольного срыва: опохмелка в полдень, затем четыре пинты и виски вечером. Десять порций в день. Это пока держало, еле — еле. Я никогда не был совсем выбит из колеи, но и никогда не был в себе. Приближалось время, когда я просто потеряю счёт и мне станет на всё плевать. Вот тогда держись. Я даже заходил в паб Джеффа несколько раз, ища чего — конфронтации, подтверждения, прощения? Но Джеффа пока не было.

Я надел свой всепогодный полицейский плащ, предмет № 8234. Они всё ещё хотят его обратно. Мечтать не вредно. Я надел чёрную толстовку для сурового вида и чёрные джинсы; «Док Мартенс», конечно.

Выглядел ли я опасным? Да, если старик со слуховым аппаратом и хромотой может кого — то напугать. У меня были отличные зубы, правда. Не свои, но по крайней мере блестели. Что — то должно было.

«Мейрик» выглядел так же, как старый «Саутерн». Стюарт сидел в мягком кожаном кресле, просматривая «The Irish Times». Заголовки кричали о предстоящих выборах и финансовых проблемах премьер — министра. В прошлом сентябре он признался в трогательном телеинтервью, что да, брал «помощь от друзей», когда нуждался в деньгах, и это признание, вместо того чтобы уничтожить его, привело к всплеску популярности, а термин «помощь от друзей» стал местным фольклором. С этими новыми обвинениями было справиться труднее.

Стюарт отложил газету, подозвал проходящего официанта, заказал себе травяной чай и посмотрел на меня.

Я сказал:

— Пинту и Джеймсона, безо льда.

Стюарт поднял бровь, и я предупредил:

— Даже не начинай.

Он не начал.

Я сел и посмотрел на него. Он был воплощением безмятежности — дорогой костюм, шёлковый галстук, туфли из самой мягкой кожи, какую я когда — либо видел.

— Напомни — ка мне ещё раз, чем ты, собственно, занимаешься, теперь, когда вышел из наркобизнеса? — спросил я с издёвкой.

Лёгкая морщинка пролегла у его глаз, затем лицо расслабилось. Упоминание о наркотиках, естественно, напомнило ему о шести годах тюрьмы, но, видимо, дзен взял верх, и он улыбнулся.

— Я торгую информацией, нет ничего ценнее. Важно не то, что ты знаешь, а знание того, где находится информация.

Господи.

Принесли напитки, и Стюарт сказал:

— Запишите на мой счёт.

На его счёт.

Я удержался от провокации, сделал изрядный глоток «Джея», откинулся на спинку и подождал, пока он ударит. Он всегда ударял, пока что. Я спросил:

— Какие новости, или мне нужно платить за информацию?

Он был теперь неуязвим, слишком хорошо знал мои приёмы. Он с большой помпой повозился с чаем, потом налил. Пахло одуванчиками. Может, так оно и было.

Он сказал:

— Я потратил две недели на исследование нашего Бенедиктуса.

Нашего?

Он продолжил:

— Нужно смотреть на действия, чтобы обнаружить мотивацию, и всегда, какой бы смутной или извращённой она ни была, есть причина. Итак, у нас есть полицейский, судья и монахиня. Бросаются в глаза два элемента — месть или наказание, или и то и другое, — поэтому копаешь немного глубже, чтобы увидеть, как эти три человека связаны, какими бы случайными они ни казались, и, о чудо, личность начинает проступать, очень медленно, из тени. Заглядываешь в судебные архивы, газеты, и головоломка начинает складываться. — Он замолчал.

Я отпил Гиннесса — он был отличным в паре с «Джеем» — и спросил:

— Так кто же он?

Снова эта раздражающая улыбка.

— Неправильный вопрос.

Может, если я наклонюсь и дам ему по губам, он скажет мне правильный.

Я сказал:

— Сдаюсь. Говори.

— Не «он». «Она».

До меня дошло не сразу.

— Ты уверен?

Он отхлебнул мерзкого чая — никто меня никогда не убедит, что им можно наслаждаться.

Потом он сказал:

— Вот сценарий: молодую девушку жестоко насилуют, она идёт в суд, двое полицейских дают показания. Судья прекращает дело за отсутствием доказательств. Через неделю девушка бросается в Корриб. А теперь самая интересная часть. Её сестра, монахиня, покидает монастырь. Есть предположение, что её попросили уйти из — за скандала, связанного с сестрой, и монашеское имя сестры... да, ты угадал, сестра Бенедиктус.

Я пробормотал:

— Господи.

Стюарт выглядел тихо довольным собой.

— Её настоящее имя — Джозефин Лалли, известная как Джо. Умным в этом грязном деле оказался насильник. Он сбежал в неизвестном направлении, и его не могут найти, так что, думаю, поэтому его нет в списке.

Это имело полный смысл.

Он смотрел на меня, потом сказал:

— И прежде чем ты спросишь, я разговаривал с матерью — настоятельницей — она прямо не признала, что монахиню выгнали или что они там делают с монахинями — полагаю, «расстригли» было бы не совсем правильно. Я спросил, где сейчас Джо, и, ну, понятия не имею.

Я должен был узнать.

— Как тебе удалось встретиться с матерью — настоятельницей?

Он улыбнулся.

— Я притворился священником, и у меня был вид тихости и смирения, который, по мнению монахинь, должен быть у священников. Я был очень убедителен, и всё, что тебе нужно знать, — монахини любят священников.

Я мог представить его в этой роли; у него были все приёмы, и с его дзеном он был создан для этого. Я был впечатлён. Я не сказал этого, он и так был достаточно впечатлён собой.

Я сказал:

— Значит, всё, что нам нужно сделать, — это найти её.

Он покачал головой.

Я рявкнул:

— Что?

— Нам нужно это доказать.

Пришла моя очередь улыбаться, выпивка придала мне наглости, которой я давно не чувствовал.

— Мы найдём её, я докажу.

Он встал и сказал:

— Джек, судя по тому, как ты пьёшь, я удивлюсь, если ты сможешь найти выход из отеля.

И он ушёл.

17

Пинта свирепости

Я встретился с Ридж тем же вечером. Она была удивлена, когда я предложил «Garavan's», один из немногих не изменившихся пабов в центре города, и она сказала:

— Джек, я не пью.

Я ответил:

— А кто о тебе говорил?

И повесил трубку.

Проходя по Шоп — стрит, уличный музыкант играл «Carrickfergus». Я был всего в нескольких ярдах от паба, но остановился и послушал своё наследие, своё прошлое, зовущее и манящее сквозь свирепую печаль этой песни. Я положил десять евро в его кепку, и он подмигнул, сказав: