13

Всё, что блестит

Я был в Busker Brown's, пабе сразу за Куэй — стрит. По воскресеньям там проводят джазовые утра, и всегда полно народу. Сегодня же, в будний день, было тихо. У них отличный колумбийский roast — нет, не наркотик, кофе — и я наслаждался его чистым вкусом, открывая газету, пока горечь во рту переходила в кислинку.

Убили монахиню. Её нашли задушенной в церкви Кладдаха, где она читала утреннюю молитву. Газеты списали это на какого — то обезумевшего от наркотиков юнца и сетовали на состояние нации. Я читал сообщение с ледяным холодом в животе. Это была жертва номер три.

Когда я наконец добрался до дома, я был на взводе. Я позвонил в полицию, дозвонился до Клэнси и заорал:

— Теперь обратите внимание?

Он подождал с минуту, потом сказал:

— А, Тейлор, везде заговоры. Мы уже арестовали психически нездорового человека, у которого нашли её чётки. Золотые — ему понравилось, как блестят. Я думаю.

Я возразил:

— Это не он. Там есть список — я вам показывал — уже трое из него мертвы, и тот, кто это написал, руководствовался не... — я едва сдерживался, —...не тем, что что — то, блядь, блестит.

Он хихикнул.

— Язык, Тейлор. Что ты пьёшь? Воду? Скажу тебе что: если твой писака включит твоё имя в список, мы обязательно обратим внимание. Может, даже купим ему пару пинт.

Я швырнул мобильник через всю комнату.

Я был вне себя от гнева. Мне хотелось нанести кому — нибудь серьёзный ущерб. Я мерил шагами свою маленькую квартирку, думая: Да пошли они все. Какое мне дело?

И тут пришла почта.

Куча предложений вступить в видеоклубы, одно письмо, информирующее меня, что я выиграл миллион евро, и всё, что мне нужно сделать, — позвонить по следующему номеру, ваучер на бесплатную пиццу... и затем белый конверт. Я узнал почерк, разорвал его, увидел одну — единственную страницу и напечатанное сообщение:

Трое

Но кто считает?

Бенедиктус

Я распахнул дверь и врезался в своего соседа — гея, который пытался попасть ключом в замок. Ему мешали сломанная рука и костыль, лицо представляло собой мешанину синяков и порезов.

Я заикаясь выдавил:

— Господи, что случилось?

Он посмотрел на меня с уничтожающим презрением.

— Гей — башеры. Ты сказал не беспокоиться о них. Но угадай что? Ты ошибся.

Мне было ужасно стыдно. Он просил о помощи, а я что сделал? Проигнорировал его.

— Дай я помогу тебе с этим. — Я указал на ключ.

Он чуть не плюнул:

— Помощь? Думаю, с меня хватит твоей помощи.

Он полностью переключил внимание на меня.

— Действительно, ты — жалкое подобие человека.

Открыл дверь и захлопнул её у меня перед носом.

— — —

Я пошёл в The Quays на, да, Куэй — стрит. Я ни разу в жизни там не пил, так как это место считается туристическим. Я подошёл к стойке, заказал большую порцию Джеймсона и пинту тёмного. Бармен — нерезидент, конечно — налил пинту слишком быстро и не дал ей отстояться, но я спешил. Боялся, что передумаю. Я дал ему двадцатку, сдачи не получил почти никакой, и отошёл в угол с длинным деревянным столом, подумал: Отлично, я выстрою на нём пустую посуду.

Руки слегка подрагивали, но не слишком заметно. Я поднял «Джей», отхлебнул половину, сказал:

— С возвращением домой.

Потом одним глотком допил половину паршивой пинты и откинулся на спинку стула. Пусть начинается магия, какой бы тёмной она ни была.

Первый глоток... слышишь разные мнения. Большинство говорят об ужасном чувстве вины, потере трезвости, за которым следует «если бы только» — если бы только они не выпили. Я же почувствовал, что наконец — то выдохнул. Годами я сдерживал дыхание, и вот... выдох... великолепно. За этим последовали ложные моменты эйфории; я понимал, что они из себя представляют, и знал также, что расплата будет жестокой, возможно, хуже, чем прежде, но те первые несколько минут, когда виски начинало разжигать огонь в желудке, казались того стоящими.

Оседлай бурю, пожни гнев.

Есть определённый покой — конечно, сатанинского толка, — но, сдавшись в битве, ты покончил с этим. Больше никакой тоски, борьба окончена.

Подошёл парень, посмотрел на меня и сказал:

— Джек?

Это был Каз, румын, который жил в Голуэе почти десять лет. Он говорил по — английски с ирландским акцентом и знал о происходящем в городе больше любого полицейского. Информация была его козырем, и чем она была скандальнее, тем лучше. У нас с ним были отношения «дашь — на — дашь». Я давал — обычно двадцать евро — а он брал столько, сколько считал нужным.

Когда правительственные депортации были в самом разгаре, ему всегда удавалось ускользнуть от сети, и теперь, когда экономика была под угрозой краха, ещё больше нерезидентов должны были получить пинка под зад. Но он был одет в модную кожаную куртку, новенькие джинсы и пахло от него дорогим одеколоном. Может, это он мог бы дать мне двадцать евро.

Он сказал:

— Господи, ты пьёшь.

Ему удалось перенять ирландскую привычку ругаться, не вкладывая в это смысл, — немаловажное достижение. Я окинул его своим гранитным взглядом, который означает Ну и?

Каз был слишком осторожен, чтобы вступать со мной в конфронтацию. Именно так он и выжил в Голуэе десять лет. Он пожал плечами.

— Я просто слышал, ты завязал... давно.

Я допил пинту и сказал:

— А теперь не завязал.

Я достал две двадцатки, протянул ему и сказал:

— Организуй нам по кружке.

Одна двадцатка исчезла у него в кармане, пока он шёл к стойке. Ему не нужно было спрашивать мой заказ. Я слышал, как он назвал бармена козлом, и решил, что нам нальют приличные пинты.

Так и вышло.

Он не предложил сдачу, поднял свою пинту, коснулся моей и сказал:

— Slainte.

— Slainte amach.

Добавленное amach предназначено для близких друзей, подразумевает теплоту, и «Джей» дал мне эту теплоту.

Каз, с пеной на губах, спросил:

— Слышал о болотах?

Нужно быть старожилом Голуэя, чтобы так их называть. Болота — это игровое поле рядом с пирсом Ниммо.

Я покачал головой.

— Нашли там мышьяк и в трёх соседних домах. Мышьяк там был годами, отравлял бедолаг, которые там жили.

Я не удивился. Ужаснулся, конечно, но не удивился. Они обнаружили асбест в домах в Бохер — мор, и количество врождённых аномалий, не говоря уже об огромном росте синдрома Дауна, подтверждало моё убеждение, что так или иначе, городские власти были ответственны. В газетах профессор биологии говорил, что вирус, который сейчас в воде, присутствовал там десятилетие\!

Я сказал:

— Кстати о яде, ты что — нибудь знаешь о гей — башерах?

Он мельком глянул влево, достаточно, чтобы я понял — он собирается врать, так что я добавил:

— Не хер со мной в игры играть, приятель. Ты меня знаешь, так что давай без фокусов.

Он улыбнулся, отпил пива, потом потёр большой и указательный пальцы. Я достал ещё двадцатку, положил на стол под свой «Джей», ждал.

Он опасливо огляделся, потом сказал:

— Есть один парень по имени Гэри Блейк, который орет, что надо очистить город от язычников и извращенцев. Он говорит: сперва возьмёмся за гомиков, потом за детишек, прости, за педофилов. Кличка у него ГБЧ.

Я проигнорировал его жалкую попытку пошутить, вариацию на тему песни Леонарда Коэна, переспросил:

— ГБЧ?

Ему понравилось моё невежество.

— Тяжкие телесные повреждения. Он использует гомиков для нанесения повреждений.

— Где он вешает свою табличку с ненавистью?

Каз выглядел обеспокоенным.

— Господи, Джек, оставь это, парень имеет связи.

Я наклонился к нему.

— Я спрашивал, есть ли у него связи? Слышал, чтобы я спрашивал?

Он допил свой напиток, желая убраться, чтобы его не видели со мной. Голуэй был космополитичным городом, но всё ещё в долине подглядывающих окон. Он прошептал:

— Ньюкасл — авеню, новый бунгало там.

Я откинулся назад, «Джей» разжигал старые угли ярости и насилия. Это было приятно, это было живо.

Он добавил:

— Джек, он из Блейков. Они типа одного из племён Голуэя.

Я сказал:

— Пора бы им вымереть, тебе не кажется?

Он быстро свалил.

Я допил. Искушение остаться было почти непреодолимым, но я вытащил свою задницу из уютного кресла и подумал: Иди домой.

— — —

Я вернулся в свою квартиру, и не знаю, может, это была выпивка, но мне показалось, что я слышу рыдания из — за двери соседа. Это вкупе с выпивкой только укрепило мою решимость. Внутри, у себя, я отодвинул маленький книжный шкаф, достал промасленную ткань, развернул её и вынул револьвер.

Когда мне пришлось отменить Америку, ожидая результатов операции Ридж, мне было трудно убить время. Один парень попросил меня помочь ему расчистить старый дом, сказал: «Заработаешь на выпивку».

Слова, которыми стоит жить.

В доме я нашёл рваный экземпляр стихотворения «If» и что — то похожее на оригинальную Прокламацию о независимости Ирландии, а в масляной тряпке — старый револьвер. Он всё ещё был рабочим, хорошо сохранившимся, с пятью патронами. Я представил себе республиканца в бегах, прятавшегося там. Но какого хера он делал с Киплингом? Я вспомнил строчку из стихотворения:

...или, если тебя ненавидят,

не отвечай ненавистью.

Это он говорил себе ночью? Пока мечтал навредить своим врагам?

Ага.

Поэтому у него и был револьвер.

Я повесил два документа на стену в ванной и, бреясь по утрам, переводил взгляд с одной идеологии на другую. В этом был какой — то ирландский смысл, то есть никакого.

Я зарядил револьвер пятью пулями, сунул в куртку и сказал:

— Погнали.

14

Похоронный путь

Дом Гэри Блейка находился на полпути по Ньюкасл — авеню, первоначальное название авеню — Cosan an Aifreann. Месса Путь. Потому что катафалки из морга ехали по этой дороге в похоронные бюро. Ньюкасл — авеню звучало не так.

У дома были большие деревянные ворота, но одни были открыты, и я вошёл. Небольшой дворик для парковки был пуст, огни не горели. Я позвонил в дверь и улыбнулся табличке на двери: St Jude's — святой покровитель безнадёжных случаев.

Я подождал, затем использовал свой набор отмычек, чтобы открыть дверь — подарок от Степлтона, друга — психопата, давно мёртвого и от моей руки.

Я оказался в длинном холле, стены которого были увешаны иконами и изображениями ангелов — мстителей, и огромный синий транспарант гласил: «СПИД — ЭТО ОТВЕТ БОГА».

Я пробормотал:

— А в чём вопрос?

В доме было чисто, наверху была спальня с мансардным окном. Я открыл шкаф. Кроме нескольких рубашек и джинсов, там лежала бейсбольная бита, выглядевшая так, будто её часто использовали — пятна на верхушке были явно не красной краской — и кастет. Всё, что нужно городскому блюстителю порядка.

Спустившись вниз, я заметил большой книжный шкаф с томами по правой пропаганде и многочисленными фолиантами о язве гомосексуализма. Я нашёл хорошо укомплектованный бар — выбрал бутылку «Black Bushmills», взял тяжёлый стакан, налил себе большую порцию, отхлебнул и сказал:

— Вот это отличная вещь.

Со стаканом в руке я посмотрел на framed фотографии, все с тем парнем, которого я предположил быть Блейком. На одной он был в военной экипировке, на другой получал трофей за заслуги перед обществом, а на последней был на поле для гольфа с несколькими мужчинами, одного из которых я узнал — суперинтендант Клэнси. Я вернулся на кухню и заглянул в холодильник: полный отборного мяса, вин, много деликатесов и свежий лосось. Я нашёл багет и сделал себе толстый бутерброд. Он отлично пошёл под «Бушмиллс».

Я поставил свой мини — пир на кухонный стол, положил рядом револьвер и устроился ждать.

Еда была такой вкусной, что я уже подумывал о втором бутерброде, когда открылась входная дверь. Послышались тяжёлые шаги, затем он вошёл на кухню, чуть не выпрыгнув из кожи от неожиданности, увидев меня.

Я спросил:

— Как прошёл рабочий день, дорогой?

Ему было под пятьдесят, худощавого телосложения, с бледной кожей и карими бегающими глазками. Конечно, когда приходишь домой и застаёшь парня за своим кухонным столом, поедающим твою еду с пистолетом рядом, будешь выглядеть бегающим.

Он помедлил, потом рявкнул:

— Ты ещё кто?

Я допил свой стакан, улыбнулся, оценивая качество выпивки, и сказал:

— Я, блядь, большие неприятности.

Я положил руку на рукоять пистолета, сказал:

— Сядь.

Он сел.

Я взял револьвер в левую руку, выкинул барабан и вытряхнул пять пуль на стол. Подобрал одну, вставил обратно в барабан, улыбнулся Гэри, затем крутанул барабан.

— Полагаю, ты смотрел «Охотника на оленей»? Чёрт, такой мачо, как ты, наверное, знает его наизусть.

У него выступила лёгкая испарина на лбу, и он спросил:

— В чём дело?

— В том — то и дело, Гэри. Не против, если я буду называть тебя Гэри? У тебя здесь очень аккуратно, никаких признаков, скажем так, женского присутствия, и тебе, дай угадаю, под пятьдесят, не женат, а в холодильнике всё изысканное мясо, дорогие вина, ни Гиннесса, ни пива для тебя, так что я вот думаю... ты гей? Есть у тебя альбомы Барбры Стрейзанд или теперь уже Кайли?

Его лицо исказила ярость. Я помахал пистолетом, и он сел обратно, выплюнув:

— Как ты смеешь произносить это слово в моём доме? Они вирус, современная чума.

Я навёл на него пистолет.

— А ты — лекарство? — Я взвёл курок. — Я нажимаю на спуск, и тебя нет.

Он чуть не упал со стула, заикаясь:

— Ты безумен. Боже всемогущий, что с тобой?

Я сказал:

— Всё просто. Я хочу, чтобы ты завязал с избиениями.

Я встал и добавил:

— Тебе придётся решить, насколько я серьёзен.

Я прицелился из револьвера и сказал:

— Говорят, я пьяница, и, как видишь... — Я указал на убывающий «Бушмиллс» в стакане, —...я неравнодушен к стаканчику. Вопрос в том, насколько твёрда моя рука?

Я нажал на спуск, и пуля просвистела у самого его уха, едва задев край, и вонзилась в стену за ним. Я был так же шокирован, как и он, но должен был сохранять невозмутимость.