— Совсем хреново. Говорят, у меня в лёгких опухоль и надо лечиться.

Ему бы не помешали уроки хороших манер, но я промолчал, спросил:

— Когда начинаешь?

Он дёрнул поводок, резко натянув его и перекрыв бедной собаке воздух, посмотрел на меня как на дурака и спросил:

— Что начинать?

Я хотел убраться от него подальше, вздохнул:

— Лечение.

Он противно засмеялся.

— Не тупи, Тейлор. Дашь этим мясникам до себя добраться — считай, что ты уже в земле.

Прежде чем я успел высказаться, он указал на пляж.

— Видишь ту семью, внизу у воды?

Чёрная семья, их смех и радость разносились по ветру Голуэя. Они выглядели счастливыми, и это смягчало мрак, которым дышал этот тип.

Он сказал:

— Ниггеры, воруют нашу страну прямо у нас из — под носа. Попробуй найди белого врача в больнице. — Он издал презрительный смешок, вызвавший очередной приступ плевка. — Удачи, бля. Все белые врачи свалили в Дублин, и знаешь, если я спущу Брэнди побегать по пляжу, как она любит, эти ублюдки решат, что это ужин.

Мне стало противно, я повернулся, чтобы уйти. Пробормотал:

— Береги себя.

Он похлопал по куртке.

— У меня топор с собой, вся моя защита.

Можно спросить, что сделало его таким чокнутым, таким полным ненависти. Я могу ответить только: «новая Ирландия».

Какой бы враждебной ни была Ридж, она будет лучом света по сравнению с ним. Есть песня под названием «Дом там, где живёт ненависть».

Я благодарил Бога, что не могу вспомнить слова.

10

Лёд

Я огляделся. Ни одного пера в поле зрения, даже чёрного.

Сворачивая в Грэттан — парк, я знал, что до дома Ридж всего минут пять, и замедлил шаг, не желая сталкиваться с тем, что ожидал там увидеть: с ней, конченой и растрёпанной от выпивки. И тут я заметил винную лавку, манящую огнями. Она была новой, но за годы моей трезвости, одному Богу известно, сколько их пооткрывалось. Вода может быть отравлена, но, Иисусе, мы не позволим вирусу повлиять на наши привычки.

Точно, в витрине красовалась надпись: «Наш лёд сделан компанией »Альто».

Значит, возникла компания, чтобы удовлетворить спрос на очищенный лёд? Когда я был ребёнком, лёд можно было увидеть разве что в канун Рождества.

Я зашёл, увидел бутылки текилы на витрине — ещё одна тенденция, которую я пропустил. Стопки текилы стали обязательным атрибутом для молодых богатых детей, тусующихся в клубах... «Обязательный атрибут» — у меня ушли годы на то, чтобы найти способ использовать это выражение, не говоря уже о том, чтобы понять, что оно, чёрт возьми, значит.

На стене висел постер, рекламирующий концерт Филипа Фогарти и Анны Ларди. Я заметил ряды сигарет и почувствовал укол тоски по другой запретной привычке. Я схватил бутылку «Grey Goose», потому что к ней прилагалась бесплатная футболка, и я подумал, что Ридж вряд ли часто стирает.

Парень на кассе был нерезидентом. Пробил мою бутылку и сказал:

— С вас двадцать восемь евро.

Я подумал: Это, блядь, грабёж.

Он положил бутылку и футболку в пакет с кричащей надписью «ВИННАЯ ЛАВКА».

Я расплатился. Он не сказал «спасибо» или что — то подобное, и я уже собрался что — то сказать, как услышал:

— Тейлор, снова за старое?

Я обернулся и увидел отца Малахи, моего заклятого врага на протяжении многих лет и, что ещё хуже, друга моей покойной матери.

Мы могли бы даже стать, если не друзьями, то союзниками в непростом смысле, когда он обратился ко мне за помощью в одном деле. Убили священника, и Малахи в отчаянии обратился ко мне. Я довёл дело до конца, и, хотя конец был ужасным, дело было раскрыто. Не мой звёздный час. Он не знал всех деталей, только то, что я помог ему. Поэтому можно было бы ожидать, если не благодарности, то хотя бы некоторой признательности.

Но нет, это сделало нас ещё более враждебными, чем раньше.

От него разило никотином, чёрная сутана была усыпана перхотью и пеплом, зубы пожелтели от зависимости.

— Рад вас видеть, отец, — сказал я.

Неправда.

Он взглянул на мою покупку, сказал:

— Не удержался, да?

Желание выбить из него всё дерьмо было таким же сильным, как всегда. Вместо этого я вспомнил о полученном письме и спросил:

— Что вы знаете о бенедикции?

Он опешил, замолчал на мгновение.

— Почему? Что ты хочешь знать?

Я его заинтриговал и продолжил:

— Я получил письмо, угрожающее, с подписью «Бенедиктус».

Он пожал плечами.

— Бенедикция — это благословение, но в твоём случае может быть только проклятием.

И он прошёл мимо меня, направляясь к коробкам с дешёвыми сигаретами.

Я удержался от соблазна пнуть его под зад.

Это потребовало усилий.

Я сказал:

— Увидимся.

Даже не обернувшись, он выплюнул:

— Если Бог даст.

Хорошее церковное прощание.

Я вышел на улицу, в голове бушевала ярость, и, пытаясь успокоиться, вспомнил случай пару недель назад со Стюартом.

Я был в каком — то состоянии: Ридж в больнице, выпивка зовёт, сожаления о сорванном отъезде в Америку роились в голове, и я наткнулся на Стюарта. Он взглянул на моё лицо и предложил зайти к нему, типа, расслабиться.

Расслабиться\! Как эта молодёжь теперь разговаривает.

Но я пошёл. Он дал мне ксанакс, и — вау... в два счёта меня окутало, если не облако неведения, то уж точно томная пелена расслабленности.

Я сказал:

— Господи, это офигительная таблетка.

Он улыбнулся, сказал:

— Почитай Джона Стрейли, узнаешь, как долго это длится.

Кто? Мне было плевать.

Потом Стюарт сделал странную вещь. Ладно, всё, что делал этот парень, было странным, но он подошёл к тому месту, где я развалился на диване, и протянул мне длинный кожаный футляр.

Я спросил, без интереса:

— А это?

Он жестом предложил открыть.

Внутри лежали семь красивых ножей, изысканно сделанных, такие используют гуркхи.

Я смотрел на них с полным восхищением, присвистнул:

— Ничего себе.

Он одарил меня своей загадочной улыбкой, типа «ничего себе» — это максимум, чего он от меня мог ожидать, и объяснил:

— Ножи «Кабуки». Обрати внимание, их семь, по одному на каждый этап моей жизни.

Ксанакс уже полностью вступил в силу, и я мог слушать любую дзенскую хрень, которую он хотел втюхать. Я пробормотал:

— И на каком ты сейчас?

Он осторожно вынул один, бережнее, чем если бы это был ребёнок.

— Шестой. Я называю его... Я объясню, когда ты будешь немного дальше на пути к просветлению.

Я был достаточно спокоен, или, точнее, расслаблен, чтобы спросить:

— И что, эти ножи тебе что — то говорят?

Он подался прямо к моему лицу и сказал каменным тоном:

— А что они говорят тебе, Джек?

Даже с таблеткой я был готов к драке, подумал: Знаешь, они мне ничего не говорят. И главным образом они говорят мне, что тебе нужно чаще бывать на людях.

Я сказал:

— Впечатляет. А что они должны означать — семь самураев?

Он уставился на них.

— Они для семи уровней зла. Каждый снимает ещё один слой тех зол, что мучают наш мир.

Мне следовало бы уделить больше внимания тому, что он мне говорил, и позже я узнаю точно, что это за уровни зла, но тогда это были просто ножи — впечатляющие, но, понимаете, просто грёбаные лезвия. Я видел их достаточно и был готов сказать: Канцелярский нож ничуть не хуже. Но ксанакс шептал: Кому какое дело?

Он отступил, оценил меня, потом сказал:

— Встань.

Он шутит? Я бы его на завтрак съел. Но ладно, он хочет напасть на меня. Я был готов. Он подошёл ко мне вплотную, руки висели по бокам, ладони раскрыты в классическом жесте неагрессии, сказал:

— Ударь меня.

Я рассмеялся. Давно у меня не было повода, и, полагаю, лекарство тоже не мешало моему настроению. Я усмехнулся:

— Ты шутишь, блядь?

Он не двинулся, лицо серьёзное.

— Я серьёзно, Джек. Ударь изо всех сил.

Я покачал головой.

— Стюарт, ты мне нравишься. Ты бесишь меня всей этой дзенской хернёй. Но бить тебя? Не думаю.

Он не шелохнулся, сказал:

— У тебя хромота, слуховой аппарат и мёртвый ребёнок на счету.

Я размахнулся изо всей силы и... а где он? Я ударил воздух.

Он стоял справа от меня, улыбнулся, спросил:

— Это всё, на что ты способен, Джек? Зрение тоже теряешь?

Я лягнул его ногой и снова промахнулся. Откуда у него такая скорость? Ещё пять минут я тщетно пытался его достать. Ноль, ничего, не мог коснуться.

Он сказал:

— С помощью дзен и некоторых других восточных практик я научился быть единым целым.

Я тяжело дышал и был серьёзно взбешён.

— Ага, а ты научился бить — то?

И я оказался на спине, с пульсирующей болью в горле, куда он въехал ребром левой ладони.

Думаю, это ответ на вопрос.

Когда ко мне вернулось дыхание, я сказал:

— Ты хорош. К чему ты клонишь?

Он сделал несколько растягивающих движений, сказал:

— Кроме дзен, я могу научить тебя паре приёмов, которые сделают тебя менее уязвимым.

Я сказал, что подумаю об этом. Когда я уходил, он стоял в дверях. Я сказал:

— Ой, блин, забыл куртку.

Он повернулся, и я ударил его ребром ладони по шее. Когда он тяжело оседал, я сказал:

— Это не дзен, но зато эффективно.

Могу поклясться, хоть ему и было больно, он улыбался. Чокнутый ублюдок.

Я не был уверен, зачем я это вспомнил, если только где — то в глубине души не ожидал, что Ридж нападёт на меня. Так или иначе, она всегда это делала.

Я добрался до её дома. Сделал глубокий вдох и позвонил в дверь.

11

Сладостная трезвость

Ридж меня удивила. Она была трезва, одета в чистую одежду, глаза ясные, и в руках у неё была книга. Я чуть не улыбнулся. Книги проводили меня через столько похмелий, не то чтобы я тогда мог их читать, но они были спасательным кругом к какому — то подобию здравомыслия.

Я сказал:

— Ты хорошо выглядишь.

Она махнула мне рукой, приглашая войти, спросила, не хочу ли кофе. Пока она пошла его готовить, я взглянул на книгу, которую она отложила. Что — то, что нужно скрыть.

Мысль верная, подумал я.

Автор Пенни Перрик, рассказ о жизни Шейлы Уингфилд, виконтессы Пауэрскорт. Говоря о своевременности. Я собирался попросить её расследовать дело, связанное с этими «западно — британцами» или англо — ирландцами, или как там их, чёрт возьми, называют, а она читает о них. Иногда везёт. Мне — нет, но это точно было кстати.

Она вернулась с двумя кружками кофе.

— Печенье?

Я сказал:

— Я не любитель сладкого.

Она кивнула, зная, что это правда.

— Интересное чтение, — сказал я.

Ридж села, отхлебнула кофе, обычной враждебности не проявляя. По крайней мере, пока.

— Это странно, — сказала она. — Я ирландка до мозга костей, воспитана на ирландском языке и всём националистическом, и выросла отнюдь не в роскоши, но я нахожу в ней что — то созвучное.

Я ничего не знал об этой женщине, поэтому спросил:

— Почему?

Мне очень хотелось сказать, что за всё время, что я её знаю, я никогда не видел у Ридж книги, и она всегда была более чем пренебрежительна к моему чтению.

Она отставила кофе.

— Она была англо — еврейской наследницей, поэтессой и женой последнего из Пауэрскортов. Её раздирали выпивка, наркотики и болезни, она была в конфликте с традициями, которые должна была поддерживать. Она так и не вписалась ни в один из миров, в которых пыталась жить.

Я видел параллели. Ридж была женщиной — полицейским в структуре, поклонявшейся мачо — херне, и, что хуже, она была лесбиянкой. Молодая женщина, а теперь ей угрожал рак, и она могла только ждать.

Я кивнул в надежде, что это выглядит как понимание.

— Может, я прочитаю.

Она сказала:

— Сомневаюсь.

Я хотел спросить, как ей удалось взять себя в руки, но она опередила меня.

— Интересуешься, почему я до сих пор не прикладываюсь к бутылке?

Господи. Я бы не так выразился, но смысл тот же.

— Я просто рад тебя видеть, ладно.

Она рассмеялась.

— Старый добрый Джек, вечно уходит от ответа.

Старый?

Она добавила:

— Вообще — то, это ты помог мне перестать ныть и пить.

— Что я сделал?

Она посмотрела прямо на меня.

— Я столько раз видела тебя одуревшим от выпивки, утопающим в жалости к себе, набрасывающимся на всех, и я спросила себя: действительно ли я хочу быть такой?

Хлыст вернулся. Надо было знать, что это ненадолго. Мне хотелось сказать: Так рада, что послужила тебе мотивацией.

Вместо этого я попытался проглотить гнев, спросил:

— Не хочешь поработать? Ну, пока не вернёшься в органы?

Я рассказал ей о звонке Энтони Брэдфорда — Хемпла, о пропавшем пони и угрозах. Вместо того чтобы высмеять меня, она, казалось, обрадовалась. Она достала блокнот, записала детали, сказала, что поедет туда сегодня.

Я был удивлён. Я ожидал, что она оскорбится, обидится и скажет мне засунуть это предложение... Я спросил:

— Ты не против работать на меня?

Она встала, вся полная энергии, и сказала:

— Я не работаю на тебя, я тебе помогаю. Или ты собирался платить мне зарплату?

Господи, она вернулась в своё обычное состояние.

— Парень богат и хорошо заплатит, — сказал я ей.

Она уже хватала пальто, торопясь уйти.

— Я делаю это не ради денег, — сказала она.

Я не удержался от колкости:

— Очень благородно с твоей стороны.

Открывая дверь, чтобы выпроводить меня, она добавила:

— И уж точно не ради тебя.

12

Мрачное приготовление

Бенедиктус стояла обнажённая перед зеркалом в полный рост и левой рукой обводила татуировку на животе.

Затем, взяв очень острый нож, начала срезать татуировку. Боль была почти невыносимой и в то же время изысканной агонией.

Бенедиктус начала представлять, как развернётся убийство монахини — заманить её в ловушку, а затем очень медленно задушить эту несчастную до полного проклятия.