Когда я закончил, он сказал:

— Опиши её.

Я сделал всё возможное.

Он обдумал это, потом спросил:

— Так почему же, мистер Удивительный Частный Сыщик, ты не смог её найти?

— Я не знаю.

На мгновение показалось, что он снова спустит Тома. Потом он сказал:

— Я скажу тебе почему. Потому что ты неудачник. А теперь я подключаю всех доступных людей, но ты, Тейлор, возьмёшь себя в руки, блядь, и найдёшь её. Если с моим сыном что — то случится...

И тут ему пришлось остановиться, словно что — то застряло у него в горле. Потом он отбросил это и продолжил:

— Если на его голове упадёт хоть один волос, ты отправишься в реку, и это обещание.

Он встал, оправил одежду, огляделся и сказал:

— И прибери здесь. Это, блядь, свинарник.

— — —

Когда они ушли, я дополз до комода, выдвинул ящик и проглотил два ксанакса. Бутылка Джеймсона валялась на полу возле кресла, где сидел Клэнси, и там оставался, наверное, один приличный глоток. Я отвернулся, достал из куртки мобильник. Я удивился, что он ещё работал после усилий Тома. Я попытался нажать кнопки, но глаза всё время затуманивались. Наконец я услышал гудок и голос:

— Да?

— Стюарт, мне нужна твоя помощь. Можешь приехать ко мне?

— Ты ранен?

Я бы рассмеялся, но знал, что это будет слишком больно. Я сказал:

— Бывало и лучше.

И отключился.

31

Убежище

Я мало что помню о следующих сорока восьми часах. Стюарт принёс какую — то смесь китайских снадобий и лекарств, и, кажется, я сказал:

— Я не буду пить никакой грёбаный травяной чай.

Может, он рассмеялся.

Я точно знаю, что он наносил различные лосьоны на моё тело, и я сказал:

— Надеюсь, ты не получаешь от этого удовольствия.

Он мрачно улыбнулся.

— Джек, ты своё тело — то видел lately? Поверь, даже медицинская наука не проявит интереса.

Я то приходил в себя, то терял сознание, Стюарт кормил меня супом и микстурами. Когда он заставлял меня пить какую — то мерзкую жидкость, он сказал:

— Это вырубит тебя.

Может, мне стоит передать её тому полицейскому, Тому, чтобы ему не приходилось выбивать из людей дерьмо ногами. Мне казалось, что я всё время слышу колокола, хотя, может, они просто звенели у меня в голове от побоев. Но что — то засело на краю сознания, и я никак не мог ухватиться за это.

Когда я наконец смог сесть и почувствовать, что боль отступает, Стюарт сказал:

— Ты выглядишь лучше. Как себя чувствуешь?

— Голоден.

Он собрался лезть в свою сумку с ухищрениями, и я сказал:

— Хер, хватит. Надоела твоя восточная хрень. Мне нужна настоящая еда, типа яичницы с беконом.

Он вздохнул.

— Эта дрянь засорит твои артерии.

Я рассмеялся, и это было не слишком больно.

— Стюарт, посмотри на меня. Ты правда думаешь, что пара сосисок и яиц сильно повлияет на моё общее самочувствие?

Он кивнул, потом спросил:

— Что за «Аве Мария»?

— Что?

Он раскладывал чистую одежду, и я боялся спросить, не постирал ли он мои вещи. Он сказал:

— Ты всё время выкрикивал: «Её сладкий звон, возвещающий святое аве» и другие вариации на эту тему.

Ангелус.

Я сказал:

— О, чёрт.

Он покачал головой.

— Больше похоже на того Джека, которого мы знаем.

Я встал. Несмотря на лёгкое головокружение, я был в порядке.

— Ангелус — он не давал мне покоя всё это время. Разве ты не понимаешь, что это значит?

Он не понимал.

— Ты что, в бога ударился?

Мой мозг прояснялся, и я сказал:

— Где монахиня может чувствовать себя в безопасности, искать убежища — так сказать, убежища — кроме монастыря? Где ей будет тепло и, самое главное, знакомо?

Он покачал головой.

— Она прячется в церкви, — сказал я ему.

Он задумался.

— Имеет смысл. Голуэй, может, и космополитичный город, но у нас всё ещё много церквей — почти столько же, сколько пабов.

Я нашёл лист бумаги и начал перечислять все церкви.

— Она должна использовать ту, которая ей знакома, где она знает распорядок священников, когда там безопасно находиться, и к которой у неё есть доступ.

Стюарт сказал:

— Я могу позвонить матери — настоятельнице, спросить, какую церковь они используют.

— Но у монастырей есть свои церкви. Вряд ли она пользуется своей.

Он схватил листок бумаги, посмотрел на список, сказал, что сделает пару звонков.

— — —

Я использовал время, чтобы принять душ, и мне удалось помыться, не слишком рассматривая отметины на теле. Пластиковая дубинка, может, и не оставляет следов, но кулаки и ботинки — точно. Но я был полон энергии, я чувствовал охотничий азарт в крови и знал, что приближаемся к финальной развязке. У меня была вспышка интуиции: зачем Бенедиктус убила монахиню? Конечно, они вышвырнули её из ордена, её предали свои, и поэтому одна из них должна была искупить это.

Когда я вышел из душа, меня осенило, и я спросил Стюарта:

— Можно воспользоваться твоим ноутбуком?

— Конечно.

Адреналин пульсировал в жилах, и я знал, что на верном пути. Я залез в Google и ввёл свой запрос.

Секунда — и вот оно.

Я пробормотал:

— Господи... я был прав.

Это было так очевидно, когда знаешь, где искать.

Стюарт сказал:

— Мать — настоятельница пригласила меня на торжественный чай, когда я позвонил ей.

— А есть простой?

Он усмехнулся и сказал:

— Ага, для таких, как Джек Тейлор.

Я пропустил это мимо ушей.

— Похоже, ты у матери — настоятельницы на хорошем счету.

— Можно сказать, у меня есть подход к монахиням, но это звучит двусмысленно.

В наши дни, если судить по газетам, да.

Он ткнул пальцем в листок бумаги и сказал:

— Две церкви, Солтхилл и собор. Мать — настоятельница сказала мне, что их орден отвечает за эти две церкви.

Я солгал:

— Солтхилл звучит наиболее вероятно.

— Почему?

Я сохранил невозмутимое лицо и сказал:

— Богатый приход, они могут позволить себе отопление.

Я знал то, чего не знал Стюарт. У собора был подвал. Мне хотелось сказать ему, что там хранят тела епископов, и где ещё прятать ребёнка? Но интуиция подсказала мне оставить это при себе.

Стюарт колебался, потом спросил:

— Джек, мне не хочется об этом упоминать, но откуда нам знать, что ребёнок ещё жив? Разве она не сделала бы своё дело к настоящему времени? Прошло почти пять дней.

Он сказал, что полиция буквально прочесала весь город, обыскивая каждое мыслимое укрытие, тормоша осведомителей, налегая на стукачей. Все силы были брошены на поиски.

Я сказал:

— Она ждёт меня, прежде чем убить ребёнка. Ей нужен я как свидетель. Не спрашивай меня почему, но это часть её извращённого плана.

— И какой у тебя извращённый план, Джек?

Я сказал:

— Мы сами сначала проверим эти два места. Я не хочу вести копов на поиски ветра в поле, основываясь только на догадке.

— Значит, сегодня ночью едем в Солтхилл? Полагаю, ночь — подходящее время, так как церковь должна быть закрыта, и мы сможем действовать без лишних глаз.

Он был почти прав. Я сказал:

— Да, ночью, и сначала Солтхилл. Возьми Ридж. Это даст её карьере реальный толчок, если мы окажемся правы.

Он забеспокоился.

— А ты?

Я говорил очень осторожно:

— Я проверю собор, а потом поеду в Солтхилл. Так мы охватим всё и сэкономим время.

Он долго смотрел на меня.

— Здесь что — то не так, Джек. Ты говоришь мне всё?

Мне нужно было отвлечь его. Я повысил голос и сказал:

— Не так то, что у чокнутой суки ребёнок, и мы не можем позволить себе ошибиться.

Он не совсем купился на это, но согласился.

Я сказал:

— Завтрак за мой счёт. И эй, ты даже можешь заказать травяной чай.

Когда мы выходили, он проворчал:

— Я мог бы пойти на торжественный чай.

Если бы я не знал его лучше, я бы подумал, что у Стюарта прорезается чувство юмора.

32

Потерянный мальчик

На завтрак я заказал:

Три сосиски

Два жареных яйца

Чёрный пудинг

Жареные помидоры

Тост

Кофейник

Стюарт попросил маффин и чай без кофеина.

Официантка, лет пятидесяти, спросила:

— Чего?

Она была той редкостью, ирландкой, и поэтому всё ещё разговаривала с клиентами. Кафе было одним из почти вымершего вида, спрятанным на маленькой улочке возле иезуитской школы. Можно было догадаться, что оно старой закалки, так как было набито строителями, больше, чем обычно в это время дня — строительный бизнес, как и всё остальное, переживал кризис. Ипотека взлетела до небес, и покупатели первого жилья были серьёзно в пролёте. Официантка слышала, наверное, всё, но чай без кофеина?

Она посмотрела на меня и спросила:

— Он меня разыгрывает?

Её лицо было смутно знакомо, но сейчас любое ирландское лицо казалось знакомым, так как их, казалось, осталось так мало.

Я сказал:

— Он молодой.

Она посмотрела на него.

— Что ж, он определённо не по адресу.

Стюарт был умён и промолчал.

Я предложил ей хорошенько выжать пакетик, и ей это понравилось. Она сказала:

— Именно то, что мне нужно в самую занятую смену, — выжимать жизнь из чайного пакетика.

Я слышал обрывки разговоров, и на этот раз речь шла не о воде, а о мальчике Клэнси. Ни газеты, ни полиция не разглашали никаких подробностей о бывшей монахине: у духовенства и так было достаточно проблем. Но уже началась обратная реакция. У известного педофила, недавно вышедшего на свободу, сожгли дом, и ходили тёмные слухи о том, что разных извращенцев выгоняют из города.

Стюарт спросил:

— Ты видел своего старого... э... друга Джеффа lately?

Я не видел.

Стюарт повертел в руках столовые приборы, потом сказал:

— Его жена, Кэти... она вернулась в город. Думаю, они пытаются снова сойтись.

— Повезло им. — Горечь пропитала мой тон.

Он какое — то время молчал, потом спросил:

— Что ты собираешься делать, Джек?

Господи, у меня возникло непреодолимое желание закурить. Я подумывал выйти туда, где толпилась кучка курильщиков, и стрельнуть сигарету.

— Насчёт чего?

Он вздохнул.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Знал.

Я сказал:

— Давай сначала вернём того мальчика.

Он не был готов оставить эту тему.

— Джек, та женщина была больна. Ты не можешь принять это во внимание?

Я почувствовал, как поднимается гнев.

— Ты говоришь о грёбаной монахине или о суке, убившей собственного ребёнка?

Он хотел возразить, но я добавил:

— Она позволила мне нести бремя смерти Се... — Я всё ещё не мог произнести её имя. — Ребёнка. Вся та вина, и то, что за этим последовало... Некоторые вещи непростительны.

Он посмотрел мне в глаза, потом сказал:

— Джек, тебе, как никому другому, стоило бы пересмотреть это.

Меня избавили от необходимости отвечать, и хорошо, потому что ответ был бы уродливым.

Официантка принесла еду и предупредила:

— Осторожно, тарелка горячая. — Она посмотрела на Стюарта. — Не для вас. Мы не подаём маффины на горячих тарелках.

Стюарт посмотрел на мою гору холестерина и просто покачал головой.

Я сказал:

— Называется «еда для утешения».

Официантка вернулась с моим кофе и чаем и швырнула их на стол. Она сказала «Приятного» мне и Стюарту «Держись».

Мы оба посмотрели на чайный пакетик. Казалось, его пропустили через отжим — может, так и было.

Я сказал:

— Думаю, она выжала из него весь кофеин.

Он отодвинул его в сторону.

— И всё остальное.

Я ел с удовольствием. Стюарт скривился, когда я наколол вилкой кусочек чёрного пудинга и макнул в жидкий желток. Он сказал:

— Как ты можешь это есть?

Имея в виду чёрный пудинг.

— Покойный Папа во время своего визита сюда очень его любил.

— Может, поэтому он и покойный.

Когда мы уходили, я сказал:

— Я угощаю.

Стюарт ответил:

— Моя чаша переполнена, с кофеином или без.

Как я и говорил, он определённо осваивал юмористический бизнес.

Я оставил его у кафе, сказав, что увижусь с ним около десяти вечера в церкви в Солтхилле. Он уже собрался уходить, когда я предложил ему взять что — нибудь для защиты.

Он сказал:

— У меня есть мои боевые искусства.

Я подумал, может, стоит пожать ему руку или что — то в этом роде, но сказал:

— Они тебе, блядь, понадобятся.

Я пошёл по магазинам. У меня был список вещей, которые, по моим прикидкам, могли понадобиться. Собираешься следить за церковью — ожидание может быть долгим. На первом месте был хороший фонарик; остальное я раздобыл в течение часа.

Я медленно пошёл обратно к себе, в голове роились всякие мысли, главная из которых — ужасная мысль, что я могу не спасти ребёнка. О Иисусе сладчайший, я не смогу потерять ещё одного ребёнка.

Какая — то женщина продавала на углу Доминик — стрит значки на благотворительность, и, говоря об иронии, значки были в виде маленьких ангелов в помощь детям, пострадавшим от насилия. В голову невольно пришло ирландское выражение Angeail an Dorchadas... Ангел Тьмы.

Я дал продавщице несколько евро, но не стал ждать значка.

Вернувшись в квартиру, я позвонил в собор и спросил, во сколько заканчивается исповедь. Я хотел найти место, чтобы спрятаться до того, как церковь запрут на ночь, и, услышав «в пять часов вечера», спросил:

— Есть какие — нибудь вечерние службы?

Женщина, возможно, монахиня, сказала:

— Вы имеете в виду бенедикцию?

Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок.

Господи.

Я сказал:

— Да.

У неё был тёплый голос, но это не сильно помогло от озноба, который я чувствовал. Она сказала:

— Нет, дорогой, бенедикция во вторник и четверг.

Я поблагодарил её за помощь, и она добавила:

— Пожалуйста. Благослови вас Бог.

Господи, кому — то это будет нужно.