33

Исповедь полезна для души

Я добрался до собора пораньше, в моей сумке были все необходимые вещи. Я огляделся и скользнул в исповедальню.

Там было удобно и тепло, но нет, я не назову это местом убежища. По крайней мере, не для меня.

Я устроился ждать.

Должно быть, я задремал и проснулся от испуга. Проверил часы. Господи, половина одиннадцатого вечера. Церковь уже заперли.

Когда я вышел из исповедальни, единственным светом были лампадки.

Я съел батончик мюсли и два ксанакса, запив водой. Я прошёл по проходу и подошёл к двери, ведущей в склеп. Сердце колотилось. Я осторожно открыл дверь и спустился по лестнице. Фонарик не понадобился — внизу горели сотни свечей.

Склеп был маленьким и давил на психику, и в углу лежал маленький свёрток. Я подошёл, откинул одеяло — там был спящий ребёнок. Никаких следов повреждений... пока.

И тут раздался голос, сзади меня.

— Явился антихрист.

Я повернулся к ней лицом. На ней было монашеское облачение, и в руках она держала длинное, смертоносное лезвие. Её глаза горели чистой злобой.

Она спросила:

— Как ты узнал, что ребёнок ещё жив?

Её тело было готово к броску, свет свечей играл на зловещем лезвии.

Я встал между ней и ребёнком и сказал:

— Сегодня годовщина самоубийства твоей сестры. — Я проверил это на ноутбуке Стюарта.

Она позволила себе то, что можно было истолковать как лёгкую улыбку, но это было больше похоже на оскал.

Я добавил:

— Я забираю этого ребёнка отсюда, и я настоятельно советую тебе не пытаться меня остановить.

Она приблизилась, лезвие поднялось, и она спросила нараспев:

— И как ты это сделаешь?

Я достал револьвер, взвёл курок.

Она бросилась, и я нажал на спуск.

Ничего.

Вы можете в это поверить? Осечка.

И лезвие вошло мне в верхнюю часть бедра, раз, два, три раза, и я рухнул на колени, бесполезный револьвер покатился по мраморному полу, как множество неслышных молитв.

Она стояла надо мной, торжество читалось на её лице, и сказала:

— Приготовься гореть в вечном огне.

Её голова на мгновение повернулась, и к какому бы голосу она ни прислушивалась, я знал, что он не заступается за меня.

И я приготовился. У меня было так много грехов, которые нужно было искупить, что вечности могло не хватить. Но когда я ждал последнего удара, я услышал:

— Отойди от него, чокнутая сука.

Ридж.

И Стюарт.

Бенедиктус даже не обернулась, просто схватила тяжёлый подсвечник и, развернувшись, ударила им Ридж по голове.

Стюарт шагнул вперёд. Я надеялся, что его дзенские приёмы ещё при нём.

Бенедиктус улыбнулась.

— Третий демон.

Она бросилась с лезвием, но Стюарт уклонился, поймал её на противоходе и подошёл к ней вплотную, словно обнимая. Она издала глубокий стон, потом медленно осела на пол. Я увидел один из ножей Стюарта и вспомнил те семь, что он мне показывал. Он был глубоко вонзён ей в грудь. Её глаза расширились от изумления, а потом она испустила маленький вздох и затихла.

Я пытался подняться, боль жгла бёдра, как кислота. Я спросил:

— Тебе обязательно было это делать?

Он посмотрел на меня, его глаза были печальны.

— Это было милосердием для неё. Она больше не мучается.

Ридж, с мутными глазами, подошла к спящему ребёнку, подхватила его на руки и сказала:

— Давайте сваливать отсюда. Меня это место пугает.

Стюарт наложил импровизированный жгут на мои раны и помог мне доковылять до выхода.

Я спросил:

— А как же твой нож?

С непроницаемым лицом он сказал:

— У меня ещё шесть осталось.

Я заметил, что он в перчатках.

— — —

Я то терял сознание, то приходил в себя, и в следующее мгновение я уже сидел в кресле у себя в квартире, а Стюарт протягивал мне мобильник. Он сказал:

— Тебе не нужно позвонить?

Клэнси ответил после первого же гудка.

Я сказал:

— У меня твой мальчик. Он в безопасности и невредим.

Его вздох облегчения заставил меня почти снова посочувствовать ему, и, клянусь, в его голосе послышались слёзы, как будто он был готов разрыдаться. Но он взял себя в руки и затем, с прежним властным тоном, спросил, где я, и я понял, что он будет здесь немедленно.

Когда Ридж и Стюарт собрались уходить, Стюарт протянул мне бесполезный револьвер.

— Ты забыл это.

И они ушли.

34

Полиция

Клэнси прибыл почти сразу за ними, с двумя своими громилами на буксире. Прежде чем он успел что — то сказать, я протянул ему спящий свёрток.

— Чокнутая монахиня дала твоему сыну снотворное, но, думаю, никаких последствий не будет.

Лицо Клэнси, когда он взял своего ребёнка на руки, было зрелищем. Вся его крутая поза, маска свирепости, которую он носил, просто сошла, и я почти посочувствовал ему.

Я сказал ему, что Ридж собрала все кусочки головоломки, так что мы смогли выследить психопатку.

Он спросил очень тихим голосом:

— Где она сейчас, та женщина, которая похитила моего мальчика?

Я рассказал ему, как она чуть было не одержала верх, но Ридж схватилась с ней, и в борьбе монахиня получила удар ножом. Я сказал, что он найдёт её в склепе церкви. Я хотел, чтобы Ридж досталась вся слава — спасение ребёнка начальника, серьёзный плюс. Он знал, что в моём рассказе зияют дыры, но его ребёнок вернулся к нему, и он был готов не замечать нестыковок.

Он сказал:

— Полагаю, я у тебя в долгу.

Кровь сочилась сквозь импровизированный жгут, и он спросил:

— Хочешь, чтобы один из моих людей отвёз тебя в больницу?

Я отмахнулся, и он снова замолчал.

Потом он сказал:

— Спасибо.

Ему это дорого стоило. Ему пришлось выдавить это из себя сквозь все свои чувства ко мне, и его чуть не задушило.

Я сказал:

— Есть одна вещь.

Он всё ещё баюкал ребёнка на руках, как будто никогда не собирался отпускать. Двое его громил выглядели слегка смущёнными. Видеть своего босса уязвимым — это было не то, к чему они привыкли.

Я сказал:

— Я бы хотел побыть наедине с Томом.

Томом — тем, кто избил меня до синевы.

Клэнси посмотрел на Тома, который, казалось, был в восторге. Ещё одна возможность разобраться со мной, может быть? Том улыбнулся, и Клэнси сказал:

— Ладно.

Он велел второму громиле собрать группу, ехать в церковь и забрать тело мёртвой монахини.

Он подошёл к двери, остановился, хотел что — то сказать, потом просто кивнул и ушёл.

Я сидел в кресле, кровь всё ещё сочилась из ран, когда Том приблизился, сгибая и разгибая пальцы. Он спросил:

— Что, Тейлор, думаешь, ты теперь герой? Так и есть? Для меня ты всё равно дерьмо. Тебе повезло — большое дело. Ты — дерьмо, которое я счищаю с ботинок.

Я говорил тихо, спросил:

— Не ослабишь повязку на ноге? Я сам не дотянусь.

Он рассмеялся.

— А я кто, блядь, твоя сиделка?

— Думаю, твой босс оценит, если ты поможешь мне, хотя бы раз.

Он вздохнул.

— Один раз... и всё, потом мы в расчёте.

Когда он наклонился, я размахнулся револьвером и сломал ему нос. Я ударил снова и сломал скулу. Он отшатнулся в боли и изумлении. Я направил на него револьвер и сказал:

— Убирайся из моего дома, козёл.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги, вытирая кровь с лица. Вид у него был такой, будто он собирается броситься на меня. Я взвёл курок. Мы оба услышали зловещий щелчок, когда патрон дослался в патронник, и я спросил:

— Как думаешь, я выстрелю в тебя?

Он злобно посмотрел на меня и сказал:

— Будут и другие разы, Тейлор.

Я улыбнулся.

— Очень надеюсь. А теперь проваливай из моего дома.

У двери он остановился.

— Лучше держи эту железяку при себе, а не то я заставлю тебя её сожрать.

Я сказал:

— В следующий раз, приятель, у меня будет хёрли.

35

Аминь

Ненавижу быть в долгу. Ридж сыграла ключевую роль в спасении моей жизни, и это меня бесило. Я знаю, я должен был стоять на коленях и благодарить её и Стюарта за их вмешательство. Но в глубине души у меня засела мысль: Если кого — то и спасать, то я буду спасателем.

Я встретился с ней за кофе через несколько дней в «Java's» на Нижней Эббигейт — стрит. Аромат настоящего кофе там был как бальзам. Я пришёл первым, занял столик в глубине, подальше от безумной толпы. В Голуэе теперь всегда были толпы. Я заказал двойной эспрессо. Я принял ксанакс пораньше и был относительно спокоен; не расслаблен, но градус понизился. Клэнси удалось не допустить широкой огласки возвращения сына — это не попало в заголовки. Тело монахини так и не нашли. Но я видел, как Стюарт вонзил нож, и видел её лицо, когда она упала. Она была мертва — так кто же забрал тело? Не моя проблема. У церкви есть способы заметать следы, перед которыми полиция покажется любителями.

Ридж появилась, выглядела потрясающе в новом белом плаще, тёмно — синем топе и выцветших синих джинсах. Волосы были только что вымыты и пахли всем свежим. Она тепло мне улыбнулась и заказала латте.

Я сказал:

— Ты хорошо выглядишь.

Обычная аура конфликта, окружавшая её, исчезла.

Она сказала:

— Я хорошо себя чувствую.

Её не только восстановили в полиции, но и предстояло повышение.

Я спросил:

— Правда, что ты выходишь замуж?

Я всё ещё не мог этого понять.

Она отхлебнула латте и сказала:

— Да. Энтони — прекрасный человек.

— Но ты же лесбиянка.

Она не рассердилась и даже не повысила голос.

— Для моей карьеры хорошо быть замужем, а Энтони ищет спутницу жизни, больше, чем что — либо ещё. И его дочь Дженнифер рада, что у неё будет мачеха.

Всё так чёртовски замечательно.

— Это не немного... лицемерно?

Она посмотрела прямо на меня.

— Джек, у меня одна грудь, я лесбиянка, ты думаешь, меня завалят предложениями?

— Но разве брак не вышел из моды в наши дни? Я имею в виду, ты видела статистику разводов?

Она покачала головой.

— Что бы ты ни слышал, каждая женщина хочет замуж. По крайней мере, я хочу — я точно не хочу остаться одна.

Как ты.

Эта мысль повисла в воздухе.

Тишину, последовавшую за этим, прервала она:

— Мне нужна услуга, Джек.

Вот так. Долг уже требуют к оплате.

— Выкладывай.

Она глубоко вздохнула.

— Ты проводишь меня к алтарю?

Ах, Иисусе.

Я сказал:

— Это работа твоего отца.

— Он умер.

Господи, я забыл.

Я собирался спросить, есть ли кто — то другой... Боже, кто угодно, когда она сказала:

— У нас с тобой были взлёты и падения, но никто не знает меня лучше по — настоящему.

— Ладно.

Она улыбнулась.

— Да ладно, Джек, может, даже повеселишься.

Ага.

Она полезла в сумку, достала билет и положила на стол.

— Это от Стюарта и от меня. На после свадьбы.

Я открыл — билет до Нью — Йорка.

— Ты пытаешься от меня избавиться?

Она встала, посмотрела на меня, покачала головой.

— Ты останешься трезвым, да, Джек?

Я кивнул, и она наклонилась ко мне, и впервые за всю нашу потрёпанную историю обняла меня.

— Не будь таким мрачным, Джек. Тебе понравится в Америке.

И потом она ушла. И, клянусь Богом, у неё была пружинистая походка.

— — —

Я расплатился и вышел на улицу, и я не мог поверить своим глазам: на земле лежало одно — единственное белое перо. Когда я наклонился, чтобы поднять его, тяжёлый ботинок наступил на него, раздавив.

Я поднял взгляд и увидел отца Малахи с неизменной сигаретой. Я собирался наброситься на него из — за пера, но решил, что так или иначе Церковь уничтожает всё, что выходит из — под её контроля.

Он сказал:

— Тейлор, если поторопишься, увидишь ту мать ребёнка. Она с твоим приятелем, Джеффом? Похоже, они ходили по магазинам в Даннес и сейчас как раз на Шоп — стрит.

Он заметил перо, прилипшее к его ботинку, и выругался.

— Что за мусор?

Я сказал:

— Это, отец, побеждённое чудо.

Я поспешил на Шоп — стрит и буквально врезался в Джеффа и Кэти, держащихся за руки. Эта женщина, убившая собственного ребёнка, причинившая мне годы горя и вины... Они остановились, когда я встал перед ними, и, клянусь, она спряталась за Джеффа в поисках защиты.

Я сотни раз представлял этот момент и все способы, которыми заставлю её страдать за мою боль. Глаза Джеффа умоляли меня.

Я сказал:

— Хороший денёк.

И пошёл дальше.