Максимилиан

– Что ты можешь знать о моих секретах?

Я старался не отводить взгляда от спокойного, даже какого-то умиротворённого лица настоятельницы, потому что эта сосредоточенность служила неким якорем, не позволяющим мне сорваться в пучину неконтролируемого гнева. Как она вообще смеет намекать на то, что в курсе каких-то моих секретов?! У неё что, полностью отсутствует инстинкт самосохранения? Или она настолько полагается на защиту стен обители? Если это так, то она глупее, чем я думал.

– У каждого они есть, – по-прежнему спокойно ответила настоятельница, – у кого-то они похожи на кусок льда, лежащий на сердце и мешающий жить полноценной жизнью. У кого-то наоборот, они напоминают искры жестокого пламени, которые непрерывно жалят и не дают ни минуты покоя. А у кого-то они подобны бездонной чёрной трясине, которая только и ждёт момента, когда неосторожный обладатель секрета подойдёт достаточно близко.

– Очень поэтично, – презрительно скривился я, чувствуя при этом, как слова странной настоятельницы проникают в мозг и в сердце, вызывая давно забытое чувство липкого позорного страха. – Но ко мне это не имеет ни малейшего отношения.

– Ты лжёшь, Максимилиан, – невозмутимо ответила настоятельница, видимо, не понимая, что только что подписала себе смертный приговор. Никто и никогда не смеет разговаривать со мной подобным образом!!

– Не забывайся, – прошипел я, с трудом разгоняя алую пелену, ненадолго закрывшую от меня всё вокруг, – ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь, Максимилиан, – голос настоятельницы внезапно обрёл небывалую глубину и почти нечеловеческую силу, – это ты не понимаешь, что натворил в своём самолюбивом ослеплении. И не сверкай на меня глазами, меня тебе не напугать, мальчишка.

На мгновение мне показалось, что глазами настоятельницы Неллины – откуда-то из глубин памяти всплыло наконец-то её имя – на меня смотрит сущность, для которой я не больше чем муравей, ползущий по земле.

Я хотел вскочить, но не смог: на плечи словно навалилась скала, грозящая расплющить меня при малейших признаках неповиновения. Что-то похожее я чувствовал, когда в первый раз разговаривал с сущностью, ставшей известной под именем Тревора. Но где обладающее почти безграничной силой существо из иного мира, а где простая настоятельница маленького, всеми забытого монастыря? Или я не знаю чего-то очень важного?

– Я не буду говорить о той крови, которая пролилась и проливается по твоей вине, – размеренно и от того ещё более жутко заговорила странная монахиня, – это дело твоё, да и не бывает монархов с чистыми руками, особенно если в них течёт кровь демонов.

– Откуда…

– Тоже мне, секрет, – как-то даже весело фыркнула монахиня, но тут же снова стала серьёзной, – но не об этом сейчас речь. Тени тех, кого ты убил, спросят с тебя сами тогда, когда придёт их час, и можешь мне поверить, заплатить придётся. Но я сейчас говорю не об этом, Максимилиан. Ты совершил проступок гораздо более серьёзный, и ты сам понимаешь, о чём я говорю.

– Не имею ни малейшего представления, – я стиснул кулаки так, что ухоженные ногти впились в кожу, – я вообще не понимаю, почему должен слушать тебя.

– Твоя мать, императрица Элизабет, была моей подругой, – глаза настоятельницы были холодны, как лёд на реке, и почему-то от этого стало жутко, – ты попытался убить её, но не преуспел в этом.

– Она исчезла триста лет назад, – выдавил я, чувствуя, что меня ждут такие новости, по сравнению с которыми всё остальное покажется мне пустяком и ерундой, – скорее всего, её уже нет в живых.

– Тебе очень этого хотелось бы, я знаю, – кивнула монахиня, не сводя с меня пристального взгляда, – но силы, которые не подвластны никому из смертных, распорядились иначе. Императрица Элизабет жива, более того, она полна сил и желания жить дальше.

Я почувствовал, как подо мной качнулась земля, настолько потрясла меня озвученная настоятельницей информация. Почему-то я ни на секунду не усомнился в том, что она говорит правду. Недаром сказано мудрыми предками, что быть уверенным в смерти врага – а в борьбе за трон императрица была для меня именно врагом – можно только тогда, когда ты сам вонзил меч в его сердце и видел, как угасла жизнь в его глазах. Я же удовлетворился тем, что императрица, по слухам, ушла в другой мир, не оставив здесь привязки для возвращения. Помню, что на всякий случай я лично проследил за тем, чтобы абсолютно все вещи бывшей императрицы Элизабет были уничтожены, вплоть до лент и любимых чашек.

– Гадаешь, что послужило якорем?

Проницательный взгляд странной монахини, обладающей такими, прямо скажем, секретными знаниями, оставался холодным и странно равнодушным. Мелькнула неприятная мысль о том, что так смотрят на того, кто уже приговорён.

– Подумай, Максимилиан, – губы настоятельницы искривила жёсткая и даже презрительная усмешка, – ответ всегда лежал на поверхности, но сейчас я думаю: это великое благо, что ты оказался слишком жаден и тороплив.

– Сестрица Элизабет, – выплюнул я и по вспыхнувшим глазам собеседницы понял, что угадал, – это девчонка притянула мать назад. Так я и думал, что от неё не стоит ждать ничего хорошего.

– Поверь, она тоже не испытывает к тебе тёплых чувств, – сказала монахиня, – было бы очень странно, думай она иначе. Но меня не слишком интересуют ваши внутренние семейные дела, Максимилиан. Они вторичны, и я не для этого впустила тебя в обитель. Ты же не настолько наивен, чтобы считать, будто я тебя пожалела?

– А разве служительницы Безмолвной не должны помогать любому путнику, заблудившемуся в Ирманской пустоши?

– Откуда такая странная мысль? – настоятельница, казалось, искренне удивилась. – То, что мы принимаем в обители девушек и женщин, попавших в беду и ставших жертвами обстоятельств, совершенно не значит, что мы готовы открыть двери тому, кто почти погубил этот мир.

– Что за чушь?!

– На каких условиях ты, недальновидный глупец, пустил в наш мир того, кто сам себя называет Владыкой Севера, а тебе известен под именем Тревора?! Отвечай, Максимилиан, и если я почувствую ложь, ты через минуту окажешься за воротами. Поверь, на это моих сил хватит с запасом.

И вот тут я, наверное, впервые за последние триста лет почувствовал себя уязвимым. Настоятельница Неллина заставила меня вспомнить о том, кого я благополучно выбросил из мыслей и из памяти, как только каждый из нас получил своё: я трон империи, а он – свободу действий. Тем более что за последующие годы он ни разу ни словом, ни как-то иначе о себе не напоминал.

– О каких условиях ты говоришь?

Я пытался придать голосу нужную интонацию, но то ли недоступность магии сказалась, то ли новости о том, что императрица выжила, так на меня подействовали, только прозвучали мои слова не грозно, а чуть ли не жалобно. А когда я попытался позвать вторую половину, то паника окончательно захлестнула меня: мой демон не отзывался, пребывая словно в глубоком сне.

– Ты привык полагаться на свою вторую половину, Максимилиан? А чего ты стоишь без неё?

Глаза странной монахини сверкали, пальцы стискивали подлокотники кресла, и мне даже показалось, что она с трудом удерживается от того, чтобы не встать и не встряхнуть меня, как беспородного блохастого щенка.

– Какое условие ты поставил для того, чтобы Тревор покинул этот мир? Ну?!

Я вдруг подумал, что впервые за триста с лишним лет на меня кто-то осмелился повысить голос, и это были очень странные ощущения. А ещё… я боялся сказать правду… Почему-то без привычного присутствия второй половины за плечами я стал болезненно чувствовать свою уязвимость. За прошедшее время я привык к её мощи, ярости и силе, в сочетании с огненной магией они делали меня практически непобедимым. А сейчас, когда ни магия, ни демоническая половина не были мне доступны, вдруг оказалось, что сам по себе я ничего не представляю, я даже плохо понимаю, как мне себя вести.

И ещё я прекрасно осознавал, что никогда: ни через год, ни через тысячу лет – не прощу этой невысокой серьёзной женщине в скромном серо-синем одеянии своей слабости. Я уничтожу и её, и эту проклятую обитель со всеми её обитательницами. Оказывается, раньше я даже не предполагал, что такое – настоящая ненависть. Зато теперь я это знаю… Но чтобы получить возможность отомстить, я должен как минимум выжить.

Кто сказал, что ненависть горячая и жгучая? Ничего подобного, теперь-то я знаю: она холодная, как змея, тягучая, как смола, жадная, как бездонная трясина.

– Он сказал, что сам решит, когда ему покинуть этот мир, – ответил я, вспомнив тот очень давний разговор. – Никаких условий он не оговаривал.

– И ты согласился?! – неверяще спросила настоятельница.

– Да, – я спокойно посмотрел ей в глаза. Как ни странно, поселившаяся во мне ненависть успокоила все остальные чувства, как жир, выплеснутый моряками за борт, на какое-то время гасит волны, позволяя кораблю избежать гибели.

– А теперь он высасывает из нашего мира магию, как сок из фрукта, – странным шипящим голосом проговорила монахиня, – и будет делать это до тех пор, пока от него не останется только пустая оболочка. Та, в которой станет невозможно жить не только магам, но и простым людям, хотя тебе до этого, скорее всего, нет дела. Но ведь и ты, Максимилиан, тоже не сможешь тут существовать, вот ведь в чём дело. И править тебе будет некем, потому что имеющие силу уйдут на иные ветви Мирового Дерева, а остальные тихо угаснут в мёртвом мире. Ты, наверное, думаешь, что тоже сможешь уйти? В тот же Эрисхаш, да?

Я ничего не ответил, хотя нарисованная настоятельницей картина мне и не понравилась: я привык быть императором, мне нравилось чувствовать себя вершителем судеб, нравилось, что в моей власти карать и миловать.

– Огорчу тебя Максимилиан, – между тем продолжала монахиня, – ты никуда не сможешь уйти, потому что, призвав Тревора в наш мир, ты приковал себя к нему. Ты стал своего рода ключом от двери, через которую прошёл Владыка Севера. Уйти ты сможешь только в двух случаях. Первый – это если он захочет взять тебя с собой, что маловероятно, так как ты ему уже неинтересен.

– А второй?

– Если он умрёт окончательной смертью в этом мире, тогда всё вернётся к прежнему состоянию. Не сразу, но постепенно мир восстановится, оправится от ран и будет жить дальше. Убить его можешь только ты или существо той же крови, что течёт в тебе.

– Насколько я знаю, таких не так уж и много, – окончательно успокоившись, сказал я, – моя внезапно воскресшая мать, сестрица Лиз и я сам. Вряд ли женщинам под силу справиться с таким, как Тревор, тем более что Лиз когда-то была от него без ума и вряд ли захочет в этом участвовать. Я услышал тебя, настоятельница, но мне нужно обдумать полученную информацию.

– Ты должен принять решение, Максимилиан, – на лице монахини не дрогнул ни единый мускул, оно по-прежнему оставалось невозмутимым, – и не откладывай, он уже почти уничтожил Север. Полагаю, он сделал это для того, чтобы показать, на что способен. Ему не нужна какая-то часть мира, он хочет его полностью.

– А что же Древние боги? – я позволил себе небольшую насмешку. – Или их хватает только на то, чтобы создавать привлекательные для женского взора иллюзии?

– Тот, о ком ты говоришь, охраняет свой дом, – негромко сказала настоятельница, – его не интересуют остальные части мира. Но свой дом он будет защищать до последнего и, не исключено, что сможет защитить.

– То есть всё погибнет, как ты говоришь, а его дом уцелеет?

– Да, его территория, Ла-Тредин, Око Тьмы – это те места, которые могут уцелеть и продержаться до тех пор, пока не найдут способ оживить этот мир снова. Но на это могут уйти тысячи лет… люди, даже маги, вынуждены будут или уйти, или умереть, сражаясь. Те, кого я назвала, не примут к себе чужаков.

Я поднялся из кресла и посмотрел на монахиню сверху вниз.

– Скажи, как я могу вернуться? Где ближайшая портальная колонна?

– Та, через которую ты пришёл, – невозмутимо ответила настоятельница, – я дам тебе тёплую одежду, чтобы ты не замёрз. Теперь вокруг обитель всегда бушуют снежные бури.

Она тронула колокольчик, стоявший на краю стола, и в комнату вошла девушка в уже привычном серо-синем платье.

– Принеси, пожалуйста, меховой плащ для нашего гостя и проводи его к куполу.

Девушка молча присела в неглубоком реверансе и выскользнула за дверь.

– О сохранении тайны можешь не беспокоиться, Максимилиан, – настоятельница тоже поднялась, – всё, что говорится в Ирме, навсегда остаётся здесь. Прими верное решение, не повторяй прежних ошибок.

Я кивнул, но кланяться не стал – не хватало ещё! – и вышел в коридор. Сбежал по лестнице, принял у девушки тёплый меховой плащ и подошёл к куполу, за которым свирепствовала вьюга. Неслышно подошедшая настоятельница открыла мне проход, и я скользнул в метель.

Хорошо, что я не оглянулся и не видел довольной усмешки, скользнувшей по губам пожилой женщины.