Все съежились, словно охваченные стыдом; казалось, будто каждое произнесенное имя раскаленным железом выжгло клеймо на лбу его обладателя. Менахем продолжал медленно и внятно:
— Я, Менахем, согласен идти, если только вы захотите этого. Я снова надену свой черный плащ, опущу глаза и пойду на гору; я подставлю свою щеку, я не возвращу удара, я буду слушать их пение, буду смотреть на их шутовское кривляние, я заглушу свой собственный голос и не подниму глаз на Господа. Их отвратительное дыхание будет жечь меня, как огнем, но я плотно сожму свои губы, подставлю щеку и приму на себя ваш позор.
— Скажите мне, хотите ли вы этого?
Все бросились к нему в каком-то порыве. Этого не должно быть! Этого не может быть! Тогда всему будет конец. Руки их с мольбой протянулись к Менахему.
А он соблазнял... опутывал их своим взором, словно сетями...
— Скажите мне, хотите вы, чтобы я шел туда?
И вдруг раздались крики, долго сдерживаемые крики, которые, наконец-то, вырвались из стесненных грудей.
— Нет! Нет!
Тогда Менахем засмеялся от охватившей его радости. Его губы были красны, как кровь, глаза сверкали огнем, а руками он делал такие движения, словно заклинал, связывал...
— А вы сами, вы не хотите? Никто не хочет взять этот позор на себя?
— Нет! Нет!
— Вы устали пресмыкаться, вы устали склонять головы. Вы хотите ответить вызовом на угрозы, хотите твердо поставить ногу на землю, откинуть волосы со лба... Хотите, чтобы воздух вокруг вас пел и ликовал?
— О, хотим ли мы этого!
Его руки как-то бессильно опустились, выражение лица смягчилось, он улыбнулся и, охваченный любовью к этим несчастным, раскрыл свои объятия... Вся душа его засветилась в его глазах...
— Ну, в таком случае, слушайте! Все вы слышали это, говорили об этом, но никто из вас не чувствовал, не видел. Время настало, час пробил, скоро пышно распустится цветок. Быть может, он уже распустился. Быть может, он стоит во всем своем великолепии, но солнце еще не взошло, и мы не видим его во мраке. Выйдите на простор, чтобы видеть его! Выйдите на простор, чтобы почувствовать его, чтобы встретить солнце! Мы сбросим наши одежды, мы будем попирать их ногами, мы отряхнем с ног прах этой земли и быстрыми шагами выйдем из страны унижения и позора.
Мессия придет не сюда. Он не будет пробираться под тесными сводами, он не будет стучаться в грязные двери. Он зовет нас — мы должны идти к нему!
Он зовет нас в страну наших отцов, и голос его звучит громко, властно... Слушайте... ближе, ближе... Всюду, во всех странах, где царят мрак и отчаяние, люди затаили дыхание и прислушиваются; всюду отпираются двери, вдали раздаются шаги... Все стекаются к Ханаану, с гор и из ущелий несутся людские потоки, они шумят, бурлят, сливаются, текут к Ханаану, к Ханаану!.. Поток несется через равнины и поля, он будит леса, будит землю, несется через реки и моря... поток выходит из берегов, и вот он врывается в Ханаан во все ворота: на севере из Сирии, с юга, с востока... При торжественных трубных звуках херувимов они шествуют, входят...
— Мы поднимаем руки, чтобы защитить свои глаза от ослепительного света, чтобы закрыть уши, — но напрасно. Все залито золотым сиянием, в воздухе звенит золото, оно в нас самих... оно блестит и переливается... поет, ликует...
Мессия там!
Вы дрожите, как птица, которая распускает свои крылья, но которая страшится полететь. Вы думаете, что это далекий, тяжелый путь.
Неужели вы думаете, что Мессия будет ждать один в своей золотой стране? Неужели вы думаете, что на трубные звуки будет откликаться одно лишь эхо?
Вы празднуете Пасху, в ваших руках посохи, но вы забыли значение этого дня.
Чем гуще мрак теперь, тем ярче засияет утренняя заря! Неужели вы не верите, что она даст вам крылья?
Мы двинемся в путь, мы, жалкая горсточка людей от Нерака; мы пойдем по дороге в горы, вдоль реки, а там мы увидим такую же горсточку из Аргонны, мы сольемся с ней, вырастем и пойдем дальше; а вон там — дорога в Иббар... Взойдет солнце, и нас будет много, перед нами будут открыты все пути, преград не будет... Неужели же Мессия останется один и напрасно будет ждать нас?
— Я видел его однажды утром после трехдневного поста, я видел его. Я видел, как он шествовал... Ведь вы верите. Ведь вы знаете, что все готовятся в путь, все ждут.
— Так бросьте же все, что гнетет и давить вас своей тяжестью, возьмите друг друга за руки и идите! Разве вы не хотите уйти отсюда?
Хотят-ли они! Все принадлежат ему! Но это шаг в темную бездну...
Вдруг в воздухе глухо прозвучал колокольный звон — сигнал, чтобы тушили огни. Все уже заранее наглухо завесили свои окна, но теперь, совершенно инстинктивно, многие бросились тушить свечи.
Тогда Менахем стал упрекать их в малодушии; он набросился на них, как сокол на добычу.
— Пусть гремят их бубенчики, — закричал он, — теперь Пасха, что нам за дело до их колоколов. Теперь Пасха! Наши свечи горят и мерцают, как звезды. Вы, слышите, какой этот звон глухой и слабый? Звуки вылетают один за другим и падают на землю, как ослабевшие птицы... Мрак заключает их в свои объятия, мрак душит их. Но не звон, а нечто другое проносится в вихре над городом. Вы слышите шорох у стены, вы чувствуете чье-то дыхание, вы слышите, как чья-то рука ощупью старается найти ваши двери? Разве вы не чувствуете пронизывающего взгляда устремленных на вас глаз? Это — Божий ангел. — Вы намазали ваши двери кровью? Вы преклонились перед величием Господа?
— Вот он несется над рекой, она обдает его ноги брызгами пены, ветер бьет ему прямо в лицо и вызывает на борьбу. Но ангел попирает ветер ногами и топит его, потом он взмахивает крыльями и спускается на землю — он здесь. Ангел смерти здесь! Возденьте руки к небу и покиньте эту юдоль зла и печали, Бог отомстит за вас! Идите во мрак ночи! Облекитесь в пурпурные одежды, пусть на головах ваших развеваются перья. Вперед в радости и весельи! Устремите ваши взоры на восток, ибо там Господь уготовил вам страну!
Народ окружил Менахема; он волновался, как река, выступившая из берегов под напором ветра, — но что будет с ней? Войдет ли она обратно в свое русло или ринется дальше бурным потоком? Они верили в него, их глаза горели, лица пылали, руки сжимались от волнения, колени дрожали, но где-то глубоко притаилось все же сомнение...
Тогда Рахиль выбежала вперед с протянутыми руками, дрожа всем телом, как тростинка в бурю, такая слабая, хрупкая — казалось, вся жизнь ее сосредоточилась в горящем взоре, который был прикован какими-то невидимыми узами к властным глазам Менахема.
Ей хотелось пасть ниц перед ним, ей хотелось целовать его ноги, она закинула голову назад и замерла в каком-то экстазе, устремив на него свой взгляд...
— Ты, ты, ты! — она не могла больше ничего сказать. — Возьми меня с собой, возьми нас всех!
Поток прорвался и понесся вперед, бурля и ликуя.
— Вперед! Вперед! Веди нас!
Менахем протянул руку Рахили, поддержал ее, потом оставил. Победа была на его стороне. Все принадлежали ему. А теперь в путь, сейчас же! Они готовы? — Да, да! Поднимите руки к небу, устремите взоры вперед, наполните сердца ваши пением! В путь! В путь!
В одно мгновение, точно по мановению волшебного жезла, появились повозки для больных и детей, собрали церковную утварь, украшения, чтобы славить Господа, и снова все соединились, сильные, непоколебимые.
Раздалось несколько предостерегающих голосов, но они сейчас же умолкли.
— Как, вы хотите остаться здесь, чтобы вас убили? Здесь царят смерть, позор, пусть остается тот, кто малодушен, кто хочет умереть! — Но этого никто не хотел. И они пошли, эти жалкие, дрожавшие люди, онемевшие от страха и тоски.
Один только Уссиа стоял спокойно с выражением презрения и насмешки на лице.
— Идите, — говорил он, — я не пойду за вами. Но я радуюсь тому, что вы уходите, потому что воздух свеж и прохладен, и вам приятно будет совершить небольшую прогулку. Я буду ждать Мессию здесь. Быть может, он улучит свободную минутку, чтобы заглянуть сюда, ведь дорогу он знает. Я устал и прилягу ненадолго. А когда вы возвратитесь обратно, то я встречу вас и скажу вам: добро пожаловать.
И все бежали от него, как от чумы, все боялись его.
Менахем не слышал ничего этого. На нем лежала бремя власти и ответственности, он поддерживал веру и мужество в слабых целыми потоками слов. Он послал гонцов во все стороны, чтобы велеть собирать пожитки и приготовляться в путь; он описывал дороги, по которым они будут проходить, называл имена тех посвященных, которые должны были подготовить жителей соседних городов, он называл те места, где они соединятся с другими. Он весь трепетал от охватившего его восторга.
И вот, наконец, они собрались, вся улица наполнилась шумом шагов и гулом людских голосов. Менахем вышел на крыльцо, он задумался; рука его была в крови: он поранил ее о дверной замок.
Он стоял над темной толпой между двумя зажженными факелами, которые ярко выделялись в окружавшем его со всех сторон мраке. На лице его появилась торжествующая улыбка. Там, во тьме и духоте, осталось их унижение, словно пустая скорлупа; там тлел их позор; в опустевших домах раздавалось эхо при одном лишь напоминании о горе и слезах, пролитых в них. Вздувшийся бурливый поток уносил все это в глубину, их былые страдания и несчастия простирали руки из водоворотов, но безжалостный поток нес их дальше, пока, наконец, пучина не поглотила их... Все осталось позади, все это прошло...
Вдруг у Менахема блеснула мысль облечь все то, что он пережил в эти несколько мгновений, в какую-нибудь простую, понятную для всех форму, которая подняла бы в них целую бурю ощущений. Он выпрямился во весь свой рост и нарисовал на двери своим окровавленным пальцем громадный красный крест.
Толпа всколыхнулась: при свете факелов видно было, как все склонили головы, они поняли его. Это было немое прощание с местом их страданий, это была жертва искупления, принесенная Богу гнева, это был красный огненный знак их торжества, который только ждал восхода солнца, чтобы ярко засиять.
Менахем опустил свою окровавленную руку и протянул вперед другую,
— Там, — сказал он, — там лежит путь в обетованную землю. Теперь ни слова больше, ни единого взгляда назад! Пропустите меня вперед. Идемте!
И они вышли из города. Стены вздыхали, повторяя гул их шагов, колеса скрипели, и на их пути рассевался мрак. Там, где проходила эта темная толпа, сама земля, казалось, вызывала ночь на борьбу, вступала в бой со смертью. На небе сияли всего лишь три большие звезды, лившие тусклый, но ровный свет. Люди шли, не говоря ни слова, но сердца их бились в унисон, словно у них всех было одно сердце, и они отчетливо слышали его глухие удары. Они держали друг друга за руки и радовались, глядя друг на друга; старцев поддерживали и вели под руки; некоторые везли повозки, в которых сидели дети; а несколько человек шли, тесно прижавшись друг к другу.
Дорога была очень хорошая; она спускалась с горы, и у беглецов было такое чувство, словно на ногах у них выросли крылья. Там, за деревьями, начинался крутой берег реки и открывалась равнина — все это имело такой величественный, мрачный вид, все было свинцово-серого цвета. Они шли все дальше. Около трех больших звезд мало-по-малу зажигались новые, еще и еще...
Они уже перестали бояться погони и могли говорить громко, не понижая голоса, но не о чем было говорить. Они закинули головы назад, жадно и глубоко дышали и любовались ночью, покров которой постепенно становился светлее, прозрачнее. Впереди шел Менахем; видно было по его осанке, что он идет к определенной, далекой цели. Почти вплотную с ним шла Рахиль; она не спускала с него глаз и время от времени меняла место, чтобы одна из бледных больших звезд приходилась над его головой, и каждый раз, когда звезда снова начинала сиять над ним, она вся трепетала от радости.
На берегу реки, где дорога делала поворот, они в последний раз могли оглянуться на свой город. Многие повернули головы назад, но ничего не увидели. На фоне темных гор чернели какие-то пятна, какие-то ломанные, кривые линии, но их можно было принять за скалы, за утесы, за что угодно.
Быть может, город уже исчез с лица земли, быть может, его никогда и не было и вся их жизнь — был лишь мучительный, тяжелый сон?
Шаги гулко прозвучали по мосту; торжественно раздались эти тяжелые, глухие звуки, постепенно замирая по мере того, как люди переходили с моста на каменистую дорогу. Под ними лениво протекала сонная свинцовая река с нависшим над ней туманом и полумраком, а впереди тянулись два длинных ряда деревьев; казалось, что темные стволы их готовы тронуться в путь и уже подняли свои кривые корни, чтобы сделать первый шаг.
Время от времени Менахем бросал короткие, отрывистые фразы, которые падали, как молнии из густых туч; перед его взором вставали видения. Те, кто шел вблизи него, слышали его речи и упивались ими; когда он умолкал, то все сказанное им передавалось в задние ряды, переходило из уст в уста. Это походило на отдельные строфы гимна, собранные и соединенные в одно целое музыкой.
Менахем говорил:
— Их страна залита золотом лучей заходящего солнца; она похожа на пылающий костер между синими склонами гор. Он видит ее, он видит также лица херувимов с надутыми щечками, видит их блестящие глаза и пушистые светлые волосы. Кто из них первый хочет почувствовать на себе легкое прикосновение их одежды, которая нежно сотрет пыль с их разгоряченных лбов? Кто хочет, кто хочет этого?
— О, их земля, их земля, на которой столько выстрадано! Бывало раньше, когда к ней припадали и брали горсточку земли, из нее сочилась кровь, а теперь она будет благоухать, подобно цветку! Кто первый хочет броситься на ту землю, смежить усталые очи и на всю ночь погрузиться в сладкий сон? Кто хочет, кто хочет этого?
— Их день, их первый день! Яркий свет ослепит их, безумная всепоглощающая радость овладеет ими. Братья и сестры найдут друг друга, голоса замрут от восторга, а глаза с ненасытной жадностью будут смотреть, смотреть...