— О, эта страна не для нас, женщин!

— А у тебя, Рахиль, хватит ли мужества последовать за мной? Можешь ли ты плясать и петь, как Мириам? Будешь ли ты в состоянии радоваться победе, или побоишься оставить эту трущобу?

Рахиль твердо выдержала его взгляд.

— Я боюсь лишь одного, — сказала она, — я боюсь, чтобы мне не пришлось остаться здесь.

Тогда Менахем засмеялся, громко рассмеялся и протянул руки по направлению к темным мрачным домам. И он заговорил громким ликующим голосом, давая выход своему чувству торжества, которое охватило его. Казалось, он говорил только для себя, забыв о существовании Рахили.

— Женщина первая вызвалась идти со мной! — воскликнул он. В его голосе послышалась насмешка. — Женщина оказалась первой. Кто подсказал ей это?

— Должны же хоть несколько человек думать так же, как она, должны же они понимать, в чем дело! Быть может, все они молчат только для того, чтобы испытать меня?

— И так, надежда есть, раз даже женщины сочувствуют этому!

И Менахем ушел медленно, слегка покачиваясь на ходу.

Рахиль заплакала, но она плакала не долго. Скоро она осушила слезы и стала прислушиваться к отзвукам голоса незнакомца, сохранившимся в ее памяти; она раздумывала над всем тем, что он говорил ей, и ее охватили тоска и желание проникнуть в его таинственный, загадочный мир. Наконец, она почувствовала гордость при мысли о том, что она испытала горечь его насмешек, она узрела слабый луч его видения.

На следующий день Рахиль не встречалась с ним, но она чувствовала его близость еще сильнее, чем прежде.

В городе появились какие-то незнакомые люди — беглецы. Значит, начались новые гонения и убийства. Рахиль смотрела на их бледные изможденные лица и слушала, как они слабым, прерывающимся от кашля и слез голосом рассказывали о кострах, о цепях и оковах, о невыносимых страданиях и трудностях бегства.

Опасность приближается, — говорили они.

Но теперь к этим слухам относились уже несколько иначе, чем прежде. Воздух был наполнен тревогой, всюду слышались расспросы, советы, всюду упоминалось имя Менахема. А когда на землю спускалась тьма, то все успокаивалось и затихало; но тишина эта была какая то особенная — в ней слышался затаенный, заглушенный шепот.

Рахиль не боялась. Она верила в незнакомца, и все ее существо было переполнено радостью. Она не знала, что именно он даст им, но она была уверена в том, что вера его не пропадет бесследно, и твердо надеялась на него. Она мечтала, перебирала в своей памяти все сказанное им, и в его словах открылся для нее новый мир, от них повеяло прохладным, освежающим ветерком.

Однажды вечером Рахиль стояла неподвижно, глядя на заходящее солнце; рот ее был полураскрыт, а руки бессильно висели вдоль тела.

Она ни о чем не думала, ничего не видела: одиночество и тишина оказали на нее какое-то магическое действие, она погрузилась в тихое блаженство.

Когда в дверях показался Менахем, Рахиль не удивилась, лицо ее не изменило своего выражения; она лишь спокойно посмотрела на него.

Он, по обыкновению, был сильно возбужден и, бросив на нее беглый взгляд, хотел уже было пройти мимо, но потом остановился возле нее.

— Это ты, Рахиль, — начал он. — Ты знаешь, скоро Пасха.

Она ничего не ответила ему и снова повернулась лицом к закату; ее наполняло чувство счастья от сознания, что он видит ее в эту минуту.

— Через несколько дней будет их Пасха. Я хочу поговорить с раввином. Хиския, который должен явиться к ним в церковь на ночное богослужение, отказался идти. Я говорил с ним.

В его голосе послышалось злорадство, но Рахиль продолжала стоять все так же неподвижно, его слова доносились до нее откуда-то издалека.

Тогда он подошел к ней и сказал, смеясь:

— Вот все, чего я добился, но это главное. Уж не думаешь ли ты, Рахиль, что в нем заговорила гордость? Нет, у него нет гордости! Он просто струсил, я обманул его. Я сказал ему, что его сожгут после богослужения, и тогда он отказался идти. Ничего, кроме огня, и не могло бы смыть такое оскорбление!

Менахем снова засмеялся, его глаза сверкали в темноте.

— Основание я уже заложил, теперь остается строить. Это будет прекрасное здание, Рахиль! — он прошел несколько шагов, потом быстро повернул назад, метаясь, как тигр в клетке.

— Во всем этом городе есть одна лишь живая душа, и та слепа. Это Уссиа! — Ты знаешь Уссию? Он мертвый человек, ленивый, вялый, злой; жизнь его исковеркала, сожгла. Но под пеплом в нем тлеет одно чувство; оно мерцает, светит, оно может вспыхнуть ярким пламенем, Уссиа умеет ненавидеть. А вы, разве вы все способны хоть на какое нибудь чувство? Вы умеете лишь пресмыкаться и униженно улыбаться!

— Знаешь, кого он ненавидит?

— Он ненавидит их, вон там на горе, он ненавидит их всех, вплоть до неродившихся; он радуется, когда кто нибудь из них умирает и когда их колокола завывают, как собаки, которых бьют. Он ненавидит вас — он даже не обращает внимания на ваши страдания, — он ненавидит меня... О! он с восторгом стер бы меня с лица земли! Но больше всех он ненавидит Мессию!

— Как ты думаешь, почему он ненавидит его?

— Он ненавидит Миссию за то, что он усыпил вас одним звуком своего имени, и никакие трубы не могут уж больше разбудить вас. Он ненавидит его за то, что вечером, когда небо окрашивается пурпуром заката, в наших сердцах вспыхивает радостная надежда, мы ждем его, а он все таки не приходит. Нас все больше и больше втаптывают в грязь, молодые сердца превращаются в комки мяса — все это повторяется из году в год столько же раз, сколько раз поспевает жатва. „Пусть он теперь придет, говорит Уссиа, пусть он придет, этот ничтожный, жалкий старик. „Пусть он придет и попробует собрать свой народ“! Уссиа хочет дожить до той минуты, когда можно будет встретить его лицом к лицу и сказать: „Осанна сыну Давидову, князю справедливости и победы! Радуйтесь, добрые люди, и прославляйте Господа! Но не топайте ногами о землю, берегитесь разбудить мертвецов! Вот что говорит Уссиа, вот о чем он думает; но только мне одному поведал он свои сокровенные мысли, меня одного счел он достойным этого... О! Уссиа ужасен!

Он посмотрел на Рахиль, ожидая прочесть на ее лице выражение ужаса, но она стояла, все так же тихо улыбаясь. Все его слова не трогали ее, потому что воздух вокруг был напоен радостью.

Тогда насмешка сошла с его лица, голос перестал бичевать и сделался похожим на эхо какого-то глубокого внутреннего голоса.

„Уссиа слеп, он ничего не понимает“.

Придет время — никто не будет спрашивать, долго ли это продолжалось. Всем будет казаться, что они всегда так жили. Тогда никто не будет сравнивать: все преклонят колена и сложат руки для молитвы. Что может устоять против чуда? Разве может быть холод там, где пылает огонь?

„Ненависть Уссии велика. Когда Мессия придет, он взглянет на Уссию, охваченного жгучей ненавистью, и под этим взглядом слепой Уссиа прозреет, и тогда он увидит, что в сердце его была не ненависть, а любовь, и его наполнит чувство ликующей радости.

— Ты слышишь, Рахиль, как тишина затаила дыхание и притаилась? Ты чувствуешь, до чего мы близки к свободе?

В каком-то экстазе он закинул голову назад; на его полураскрытых губах играла улыбка, белые зубы сверкали.

Рахили казалось, что в воздухе вокруг нее реют белые крылья.

— Я все чувствую, — сказала она, не сознавая, не слыша своего собственного голоса. — Я чувствую счастье тишины и покоя. То будет не жизнь, а сладкий сон! То будет не покой, а несравненно большее. Времени не будет, лишь издалека будет доноситься эхо падения его капель.

Менахем выслушал Рахиль и вопросительно посмотрел на нее

— Как странно ты говоришь, Рахиль. Твои речи навевают прохладу и свежесть, как легкий ветерок. Не обманываешься ли ты?

Вдруг он с досадой встряхнут головой.

— Я отнесся серьезно к твоим пустым мечтам, женщина! Ты не можешь чувствовать торжества победы, Рахиль! Твое видение бесцветно, оно не окрашено в пурпур. Голос того, кто придет, могуч, а ты слаба. Я не для тебя говорил все это!

Менахем пошел дальше, но его слова не нарушили душевного покоя Рахили. Ей только казалось, что счастье ее померкло, и она почувствовала смертельную усталость. Его видения влекли ее к себе, но она наталкивалась на ее подозрение; она углублялась в его мир, томилась и вместе с тем боялась того, что он должен был дать им всем.

Настал следующий день.

После богослужения все собрались у раввина, чтобы обсудить отказ Хискии, назначить кого-нибудь другого вместо него и обменяться мнениями относительно того брожения, которое вызвал незнакомец.

И вот все пошли к раввину, наводнили комнаты, коридор; кто-то откинул занавес, чтобы было больше места. Собрались женщины, старики, мужчины; народ стоял на лестнице, на дворе, на улице; даже соседние переулки кишели народом.

В этот вечер все сняли свои черные плащи с позорным клеймом, потому что собирались праздновать победу, и никто не должен был чувствовать себя рабом. Вся комната пестрела разноцветными тканями — зеленого, синего, желтого цвета, но над всем царил красный; на плечах и головах он казался светлым, горел ярким пламенем, в тени он смягчался, а в темных углах сгущался и напоминал комки запекшейся крови.

Но лица людей были бледные, без единой кровинки, с землистым оттенком. Все стояли с опущенными по привычке глазами, у некоторых был боязливый, пронизывающий взгляд, который колол, как иглой, до боли. Агнца принесли к раввину, предварительно намазав его кровью двери жилищ; по временам свет фонарей скользил по стенам опустевших домов и освещал красные кровавые кресты.

У столов стояли старики, готовясь приступить к приготовлению трапезы; все не могли принять в этом участие, так как в комнате было слишком тесно. По старинному обычаю, в руках у присутствующих были длинные посохи; так повелел Моисей, когда ангел смерти прилетел во мраке ночи. Впереди их ждал путь освобождения, но они едва держали посохи в своих дрожащих руках, на их сморщенных истомленных лицах не было написано и тени радости, движения их были вялы и медленны. Один только Уссиа стоял прямо, точно окаменелый, глядя перед собой своими незрячими голубыми глазами.

Пора было начать трапезу, но все были заняты мыслями о предстоящем совещании, а кроме того, видимо, ждали кого-то; всем было известно, что ждут Менахема.

А в толпе ходили новые слухи. Говорили о новых преследованиях, недалеко отсюда... порыв ветра — и пламя охватит их угол. Куда спастись от угроз? Туда, вверх, к весеннему неспокойному небу с несущимися тучами, или вниз, в черную, мерзлую землю?.. Кругом царила смерть.

А на севере, где воздух тяжелее, где сыро и холодно — там еще хуже. Толпы крестьян, предводительствуемые разбойниками и безумцами, двигались по направлению к святой земле. Когда они входили в какой-нибудь город, то с воплями, в каком-то диком порыве, бросались на евреев и убивали их. Тогда к Мессии начинали возноситься крики и мольбы о помощи, отчаянные вопли; спасения не было: мужчины перерезали себе горло ножом, а женщины привязывали тяжелые камни к груди и бросались в реку. И без того ужасные слухи становились еще страшнее по мере приближения. Сил больше не было выносить все это! Опасность росла и принимала угрожающие размеры.

Вдруг на лестнице поднялось движение и показался Менахем. На нем был надет черный плащ, и желтое клеймо бросилось всем в глаза, словно никто не видел его раньше. Послышалось перешептыванье, раздались угрозы, несколько человек сделали замечание, но большая часть в беспокойстве молчала — что это значит. Уссиа наклонился к соседу: он понял, в чем дело.

— На нем клеймо? — спросил он громко. Получив утвердительный ответ, он воскликнул, задыхаясь от смеха: — Отлично! Великолепно! Так вот как мы празднуем победу! Как мне в голову не пришло сделать то же самое? Жаль, что я не могу видеть его. Скажите мне, это клеймо в виде желтого копыта?

Голос Менахена покрыл весь шум. Он стоял посреди комнаты возле стола.

— Вы смотрите на мою одежду, словно никогда в жизни не носили этого плаща. Разве вы никогда не съеживались под ним, когда низко, униженно кланялись? Разве вы никогда не чувствовали бремя этого клейма на своих плечах? Разве вашим женам не присылали ко дню свадьбы в подарок желтые лилии? Разве ваши матери не имели перед глазами желтых лилий, когда появлялись на свет? А вы сами, разве вы не затаили глубоко в сердце боль, причиняемую вам этими желтыми лилиями? Неужели вы думаете, что наш Бог не видал их раньше? Неужели вы думаете, что он отвернется от вашего праздничного стола из-за этого рабского клейма, которое уже сотни лет вопиет о вашем позоре?

— Говорю вам, люди, от вас отвратил Он в гневе и презрении лицо свое, от вас и от рабского клейма в сердцах ваших! И вот настал час, и вы могли бы прочесть в очах Его обет, от которого в ваших сердцах загорелось бы пламя надежды; но для этого вы должны поднять высоко в воздухе тяготеющее над вами клеймо позора и громко крикнуть: вот оно! Мы долго носили его на своих плечах, но теперь сбрасываем его с себя и попираем ногами! Во имя Твое, Господи, позору нашему настал конец!

Менахем сбросил с себя плащ, грудь его высоко поднималась, плечи выпрямились, и он стал топтать ногами лежавший на полу плащ. В комнате не было ни одного человека, который не был бы потрясен этой сценой; всеми овладел восторг с примесью глубокой скорби; ни в одних глазах не успела еще загореться надежда.

Менахем окинул огненным взором всех присутствующих, мысленно взвесил всю важность этого мгновения и дерзко бросил свою самую крупную карту.

— Вы собрались сюда не для того, чтобы праздновать Пасху; каждый мог тихо и скромно отпраздновать ее у себя дома и лечь спать. Вы собрались сюда для того, чтобы выбрать из вашей среды человека, который должен будет идти на поругание в их церковь. Вы знаете, Хиския отказался идти. Не хочет ли кто-нибудь из вас заменить его? Ты, Мар-Исаак, ты, Езра, ты, Петахия, ты, Хаанан, не хочет ли кто-нибудь из вас идти вместо него?