Незнакомец низко склонился в дверях, тихим глухим голосом забормотал что-то и, прежде чем поднять голову, быстрым внимательным взглядом окинул всех окружающих.

Все эти люди были похожи друг на друга, у всех на плече лежала рука, которая давила их своей тяжестью; никто из них не был похож на него, Менахема; все они стояли с опущенными глазами, мрачные, сгорбленные, напоминая собой какие-то тени. Впрочем, один стоял прямо, это быль слепой Уссиа: быть может, благодаря тому, что он был слеп, он не опускал своих глаз перед лицом Господа. В выражении его лица было что-то загадочное, непонятное: трудно было сказать — плачет он или смеется. Рахиль увидела, как незнакомец и на нем остановил свой внимательный взор и после этого, как будто, успокоился, видимо, остановившись на каком-то решении. Молча и неподвижно стоял он до конца богослужения, а по окончании его, не говоря ни слова, подошел к слепому и последовал за ним. Уссиа был жестокий, всех презирающий человек, и Рахиль очень огорчилась, увидя, что выбор незнакомца пал на него.

И долго еще в тишине ночи перебирала она в памяти все слова незнакомца; ей мерещился и серый, ненастный день, и шум воды, и лодка, которая разбилась о каменные своды моста.....

Несколько дней после этого Рахиль не встречалась с ним, но она постоянно чувствовала его присутствие. Воздух был полон им, он трепетал, как если бы по близости горело яркое, большое пламя. Все было охвачено смутным беспокойством: голоса как то странно дрожали, лица судорожно передергивались, даже занавеси колыхались сильнее обыкновенного; казалось, в воздухе происходит какая то бешеная пляска теней, призраков; высока в небе замирали стаи перелетных птиц и плавно парили на одном месте.

Руки Рахили трепетали, ее голос утратил свою звучность от переполнявших ее чувств, и она вся притаилась, ждала чего-то, каждый ее нерв был напряжен, натянут, как струна.

На улицах тоже все изменилось: люди уж не проходили мимо друг друга молча, спеша куда то — они смотрели друг другу в глаза. Они останавливались, шепотом говорили о чем-то; иногда собиралась даже толпа, которая до такой степени заполняла узкий переулок, что, казалось, старые мрачные дома по бокам его раздвинутся, разрушатся. Люди перестали оберегать свое имущество, побросали свои лавки, торговлю. С улиц до Рахили доносились какие-то необыкновенные, неслыханные слова.

Но одно имя было у всех на устах — Менахем. Всюду оно приносило с собой целую бурю новых, небывалых ощущений.

И еще одно имя — Мессия!

С этим именем было связано старое предание, которое целые поколения слышали несметное число раз; предание, которым было отмечено целое тысячелетие страданий; оно, подобно золотому сказочному кораблю, носилось по морю скорби и рыданий; оно напоминало собой сверкающую искру, которая не угасла, поддерживаемая последней надеждой погибающих; она тихо тлела во мраке горя и страданий, и при слабом свете ее еще мрачнее, еще непригляднее становилась тьма, которая заволокла все кругом.

О, это старое предание, которое рассказывали таким странным голосом: в нем слышалось страстное желание верить, надеяться, но вместе с тем звучала такая тоска, такое безысходное отчаяние!..

„Мессия придет, — и это так же верно, как то, что есть Бог. Быть может, он придет завтра, но тогда меня уж не будет в живых. Его милосердие будет сиять, как весеннее солнце, но как тяжело угасать во мраке! Он протянет руку помощи всем обездоленным; всюду, куда он придет, воздух будет наполняться шелестом и шорохом, как от поднимающихся колосьев и цветов, побитых ветром, — но как тяжело, о как невыносимо тяжело теперь!“

Предание переходило из одного поколения в другое, из уст в уста. При появлении на свет ребенка, когда прекращались страдания матери, она смотрела на свое дитя, которое лежало у ее груди, такое теплое, мягкое, и в первые минуты счастья в ее сердце вспыхивала надежда — о, может быть, он доживет!.. Но эта надежда сейчас же угасала, и мать думала: если бы это счастье было суждено ее ребенку, то она готова своей жизнею заплатить за него.

И вот, предание снова овладело всеми умами... Мудрецы высчитали, что время настало, час пробил. Они узнали это из древних пророчеств и верили пророкам, но иногда они тяжело вздыхали, потому что овладевало сомнение: не ошибся ли тот, кто записывал пророчество?

Усталые, измученные взоры обращались к этому преданию, как взоры детей к сказке, когда сон уже начинает застилать туманом их сознание.

Но теперь во всем появился какой-то новый оттенок. Это не была непоколебимая вера в победу, это было какое то смутное беспокойство, полное вопросов и сомнений. „Менахем обещает, Менахем сказал, Менахем видел во сне“... Чувствовалась попытка бороться, но борьба возможна лишь в мире действительности: с преданиями бороться невозможно

Менахем возбуждает молодые умы, маня их и соблазняя мишурой, блеском; он опасен, он не в своем уме... Чего он хочет?

Неужели у христиан не вспыхнули подозрения? Неужели в воздухе не чувствуется приближение опасности? Не лучше ли скрывать это предание, не говорить о нем?

Рахиль тоже не могла понять, чего хочет этот незнакомец. но ее охватывал трепет при воспоминании о его блуждающем взгляде и быстрых, резких движениях. Она считала его сумасшедшим, безумным. Но все же его имя и для нее имело какую то манящую, притягательную силу.

И вот однажды она встретила его на берегу реки, когда солнце бросало снопы лучей из-за темно-синих разорванных туч.

Он бормотал что-то, то повышая, то понижая голос, и пристально смотрел на воду. По временам он поднимал голову, с улыбкой глядя на сверкающую поверхность зыби... Быть может, перед ним вставало какое-нибудь видение?.. Его глаза и зубы сверкали холодным блеском. Он заметил Рахиль и молча окинул ее мрачным взглядом.

— Ты часто приходишь сюда, Рахиль? — спросил он, наконец.

Голос Рахили дрогнул, когда она ответила: — Тут только и можно дышать.

Менахем вплотную подошел к ней, взял ее руки и, держа в своих, как какую-нибудь вещь, долго рассматривал ее. Когда он заговорил, в его голосе зазвучали презрение и насмешка.

— Слишком белая рука, слишком белая, — строго сказал он. — Здесь есть руки усталые, слабые, худые руки, такие бессильные, что женщины даже не могут ломать их в минуты горя и отчаяния. Твоя рука слишком бела, и твои глаза слишком сухи. Здесь есть глаза, которые не видят от слез. Там ты не можешь дышать, не можешь плакать, ты отворачиваешься, уходишь оттуда. Ты сидишь на берегу, тоскуешь, мечтаешь о красных башмаках, о цветах, о комнатах, куда не доносятся плач и рыдания. Ты ждешь, чтобы к берегу пристала ладья, украшенная пурпурными тканями, ты войдешь в нее, и она, плавно скользя по реке, увезет тебя далеко, далеко... Ты не будешь слышать ни звука, ты будешь лежать на мягких подушках, окруженная пурпуром и блеском.

— Но течение уносит с собой все, что раз попалось на его пути, и твоя ладья попадет в водоворот и разобьется во мраке под каменными сводами. Оглянись кругом, разве в этом воздухе могут выжить твои мечты? Ведь он давит, как свинец. Свет, доходящий сюда, похож на отблеск, бросаемый копьями и секирами. Твоя печаль и твоя радость слишком малы для этой реки. Вернись назад! Там, по крайней мере, ты можешь рыдать вместе с другими, там разделят твое горе, там оно будет к месту. Здесь же скорбь слишком велика!

И он резким движением оттолкнул ее руку.

Рахиль нахмурила брови.

— О нет, там слишком тесно для моей печали. Я не ищу радости. А ты... зачем ты пришел сюда?

Менахем молчал и, казалось, не слышал ее вопроса, а тихо шевелил губами и прислушивался к тому, как у самого берега под широким листом тихо бурлила вода. Рахиль продолжала:

— Ты устал, — почему же я не могу устать? Ты видел их печаль? Она только гнет их спины, а глаза остаются сухи. Они лишь считают удары, не обращая внимания на то, откуда они сыпятся. Считать удары стало их утешением. Они стараются не видеть окружающего; они заглушают друг друга и даже не слышат собственных своих криков. Здесь, на берегу реки, мои глаза раскрываются, я прозреваю. Здесь моя печаль становится великой.

Он прислонил ее голову к своему плечу и протянул руку вперед, указывая на светлую полоску вдали.

— Здесь и радость также велика! — воскликнул он в каком то экстазе. — Посмотри, видишь эту стену сверкающих копий, которая движется на нас?

Его сильный голос оглушил ее. Эти звуки подняли ее от земли, как бы укачивая, усыпляя ее... Она трепетала от прикосновения его руки, чувствуя себя пойманной и в то же время испытывая счастье от сознания этого.

— Сверкающие копья надвигаются на нас. Вода стоит, как стена. Развеваются волосы, одежды... слышится ржание и фыркание коней, но ни один человеческий голос не нарушает этой гордой тишины. Они идут прямые, как колонны, идут прямо на нас...

— Был однажды народ, обращенный в рабство, угнетаемый и преследуемый до того, что свет казался ему мраком. Но вот появился человек; он протянул руку, и в глубине темной ночи засиял светлый путь.

— Здесь радость велика! Ты чувствуешь ее?

— Ты умеешь плясать, плясать под звуки бубна, как Мириам? Ты умеешь бить ногой об ногу, плавно разводить руками и петь: „Будем славить Господа! Чудны дела Его!“ — ты видишь ее седые волосы? Они развеваются, как языки пламени; суставы на ее пальцах побелели... Звуки возносятся в вышину на подобие вылетающих из лука стрел, падают позади нее и снова поднимаются выше, выше... словно они соединены пурпурной лентой, которая уносит их высоко над землей. Это победная песнь!

Отверстие между тучами стало у́же, но кусочек неба прояснился, и из за него вырвался золотой солнечный луч; на фоне темного свинцового неба он казался золотым. Все запылало золотом, и вода вдруг покрылась золотистыми блестками.

Менахем отодвинулся от Рахили, повернулся к ней и посмотрел на нее таким взором, словно он видел ее в первый раз. Его глаза сверкали безумной радостью.

Он продолжал, обращаясь к ней, сильно жестикулируя:

— Придет человек, он придет скоро! Быть может он уже здесь. Равви Бен-Исса высчитал это тысячу лет тому назад, когда люди так же, как и теперь дрожали от нетерпеливого ожидания, но Исса был совершенно спокоен, потому что он знал лучше их всех, когда этому человеку суждено прийти.

— Теперь время настало. Равви Бен-Исса предсказал это, а я, Менахем, видел, слышал, чувствовал! Во сне я слышал пение, которое возвестило мне о его пришествии. После трехдневного поста я узрел его. Было раннее утро, и я, усталый, сидел у подножия горы. Вдруг тьма рассеялась, солнце прорвало тучи и взглянуло на меня. Мимо меня проносились какие-то образы, видения. Они скользили плавно, не делая ни малейшего движения, повернувшись лицом в одну и ту же сторону, словно они смотрели на что-то невидимое для меня. А за ними шел он. Солнце ослепило меня, и эти молчаливые образы в длинных одеждах выделялись темными силуэтами на золотом диске солнца. Но он казался кровавым пятном, он походил на большой яркий цветок!

Послушай, Рахиль, Мессия, которого мы ждем, гораздо могущественнее Моисея. Он избавит нас от рабства. Но не в тысячелетие блаженства введет он нас. Наша страна похожа на гигантский жертвенник, на котором приносились в жертву наши праотцы и сжигались целые города. Она побелела от пепла, покрывающего ее; наша страна это — седое темя земли.

— Но скоро засияет блаженство, которого мы еще не видали. По нашей стране будет шествовать Бог, и на его пути вырастут цветы. Мы будем лобзать землю с рыданиями, а она воздаст нам поцелуем радости. Настанет вечный мир и покой, горе и страдания исчезнут с лица земли, на ней не останется ни одного раба!

Он углубился в созерцание того видения, которое предстало перед его взором; выражение его лица смягчилось, а в глазах словно загорелись золотые очертания той страны, о которой он говорил. В его голосе послышались отзвуки чего-то далекого и светлого.

— Это наша родина. Но дальше, еще дальше находится страна для избранных... там за красными реками, за сверкающими за солнце горами...

Он замолчал, но взор его не отрывался от волшебного видения.

— Ты войдешь в страну твоих отцов, ты увидишь Иордан, он прибьет к твоим ногам сказочный корабль, но ты даже не взойдешь на него, потому что все будет так прекрасно в этой стране. Река будет извиваться на подобие длинной золотой ленты; тебе будет трудно оторваться от этой картины.

Рахиль уже видела ту сказочную страну, о которой он говорил, и погрузилась в мечты о ее прелестях. За ней расстилается другая страна: воздух там еще синее, еще прозрачнее, там еще больше простора...

— А ты, ты? — спросила она.

Он грубо оттолкнул ее.

— Разве тебе не достаточно того, что ты будешь там? Ты хочешь знать еще больше, женщина!

Она покраснела от досады и со смехом ответила:

— Однако, ты не очень щедр. Ты, вероятно, высоко ценишь свои мечты. Ты подарил мне лишь одну мечту, половину. Тебе жалко, что ли, дать побольше?

Но Менахем не обратил внимания на ее насмешку. Он смотрел на Рахиль и, казалось, не видел ее. Вон там эта страна, скоро, скоро настанет время...

Рахиль жадно смотрела вдаль и всем своим существом вдыхала благоухающий воздух новой страны. Она внезапно почувствовала в себе приток силы, жажду счастья, которая поднимает человека так высоко, высоко на своих пурпурных крыльях... В ней вспыхнула жажда жизни...

— Эта страна, — спросила она тихо, — она прекрасна, неправда ли? Там не тесно от людских голосов и взглядов? Воздух там легкий? Там ничто не давит, не гнетет? Там никто не стоит на берегу реки при восходе солнца, с тоской устремив свои взоры вдаль?

Менахем посмотрел на нее, и на лице его появилось выражение безумной радости, торжества.

— Эта страна, — он говорил вполголоса, как в храме, но каждое слово его дышало уверенностью: — в этой стране, в Арзарете, воздух легкий и свежий, солнце светит ярко; людям нет необходимости тесниться и жаться друг к другу, там царят покой и тишина; в воздухе не клубится дым от жертвенников, все проникнуто сознанием близости Иеговы и его всемогущества.