На вершине горы еще лежал снег, выделяясь серовато-грязными пятнами; ниже чернел каштановый лес с голыми еще деревьями, а внизу, в долине, раскинулся город.
До берега моря было не более полудня ходьбы, но здесь трудно было себе представить, что весна не за горами, и происходило это оттого, что солнечные лучи заглядывали сюда поздно и лишь ненадолго, и земля была ленивее и скупее, чем в других местах. А потому одни только разорванные, быстро проносящиеся облачка указывали на то, что зима миновала.
Городу было тесно в глубокой котловине, и он мог любоваться только на самого себя. Так это и было, Грязные дома бестолково ютились на неровных холмах и лепились по мокрым скатам гор; они, как будто, подпирали друг другу бока локтями, вытягивались во всю длину узких, мрачных фасадов и с суровой гордостью смотрела на своих соседей, на вытекающую из горного ущелья реку, на противоположный берег, откуда на них вызывающе глядела кучка таких же ломов. Над городом возвышался замок с ржаво-коричневой деревянной кровлей; стены с выбитыми зубцами напоминали беззубый рот старого великана. А в самой глубине котловины, на дне ее, ютился еврейский квартал.
Там, где река делала изгиб под нависшими скалами, там, куда стекала грязь со всех склонов, где стоял смрад, где замирал каждый звук, где полумрак давил и теснил грудь, — там виднелась кучка домов с черными мокрыми крышами, с пестрыми вылинявшими тряпками на окнах, похожими на запущенные раны, там лежал этот город, предмет насмешек и издевательств для каждого, как бы низко он сам ни упал.
Летом вода принимала там нездоровый, гнилой вид, покрывалась желтоватыми пузырями и жирными пятнами; течением прибивало к берегу трупы животных с вздувшимся телом, и они плыли по течению, скаля свои обнаженные десны. Во время разлива река выходила из берегов; с ревом несся поток, звеня цепями якорей; он врывался в подвалы, выгонял из жилищ испуганных людей и животных, лизал пороги и двери. Даже первый ранний снег — и тот казался таким жалким и грязным.
Всюду кишели люди, везде было тесно и душно; вся эта часть города была как бы прикована к позорному столбу и стояла, бессильная, со связанными руками, устремив в пространство истомленный, мрачный взор.
Бледные мужчины в черных одеждах, бледные женщины в черных покрывалах медленно двигались по улицам этого города; у каждого из них на плече была вышита желтая геральдическая лилия, напоминавшая собой клеймо преступников, чтобы даже по одежде можно было узнать их национальность. Мало того: чтобы еще увеличить позор, чтобы дать больше повода к презрению и насмешкам, этому знаку придали форму копыта.
Даже в своих жилищах, и там они всегда носили на себе это напоминание, а на горе, в христианской части города, они должны были обнажать голову перед каждым встречным и низко склоняться под каждым взглядом который с холодным презрением скользил по ним. На Пасху они должны были сидеть у себя дома; в продолжение всей святой недели они не смели выходить за пределы своего квартала и должны были терпеливо слушать беспрерывный колокольный звон. Но один из них должен был по очереди присутствовать ночью в христианской церкви на богослужении; он выставлялся на позор и на всеобщее поругание в то время, как возносились гимны воскресения. За преступление предков его ударяли по лицу, и он шел домой к своим детям и братьям с этим позорным пятном на щеке, которое должно было служить им всем напоминанием и предостережением.
Приближалась Пасха, ранняя Пасха, а воздух был такой тяжелый, мглистый, что в нем даже не чувствовалось приближения весны; река вздулась и с ревом неслась, выступив из берегов, словно она собиралась унести с собой эти жалкие жилища и весь кусочек земли, который был единственным достоянием этих несчастных.
Там они, по крайней мере, могли жить, могли хранить свое добро, копить состояние; там они могли, стоя, вкушать свою пищу, могли спокойно умирать. А на холме, недалеко от города, расстилалось их кладбище с тесно расставленными надгробными камнями, похожими издалека на толпу людей, простирающих к небу свои руки — там они могли мирно покоиться и ждать своего Мессию.
Все верили, что он скоро придет.
Для иудеев настали тяжелые времена: горе и несчастие не покидали их даже во сне, они преследовали их даже во мраке ночи. Всюду их встречала ненависть: ненависть со стороны народа, ненависть и злоба со стороны правительства, которое выжимало из них кровь и деньги и гнало их, как скот, на убой. Из Рима, через море, до них доносились проклятия старого папы; и эти проклятия были для них острым ножом, вонзавшимся в старые, еще незажившие раны; солдаты-христиане убивали их, шутя, ради забавы... Восток, объятый пламенем и ужасом, содрогался от стонов и рыданий.
Но скоро, скоро должен прийти Мессия!
О приходе Мессии молились утром, перед началом работы, и вечером, перед отходом ко сну.
Вознося к небу свои страстные мольбы, эти несчастные не считали себя достойными такого великого счастья. О, нет! Но разве Бог не видит, как они бьются головами о землю в своем безысходном горе и великом отчаянии? Разве Он не слышит, как они обещают Ему нести безропотно все, что выпадет на их долю? О, как тяжело, как невыносимо тяжело! У них нет времени и покоя обдумать весь ужас своего положения, они даже и помолиться не могут спокойно. Они должны зарабатывать свой хлеб, прятать накопленные деньги; они должны уметь склонять голову и пригибаться к. земле, когда в них бросают камнями... Разве возможно найти время для того, чтобы исполнять все Его заповеди? Но, несмотря ни на что, в их измученной памяти сохранились все слова молитвы, все священные обычаи; только в памяти и была заметна жизнь, а во всем остальном оставалось надеяться и ждать.
Мессия должен прийти, потому что никогда еще не нуждались они в нем так сильно, как теперь; он должен подвязать свой виноградник, потому что лозы его лежат в пыли и грязи. Он придет! Мудрый равви Бен-Исса давно уже высчитал его пришествие, которое должно совпасть с двести пятьдесят шестым месячным циклом; а Бен-Исса — очень умный человек, он не мог ошибиться. Этот день приближается, говорили все раввины и качали своими седыми головами. Они не сомневались в том, что предсказание Бен-Иссы сбудется, но в то же время они боялись верить, что их страданиям наступит конец. По всей стране, крадучись, ходили какие-то переодетые, таинственные фигуры; они осторожно проскальзывали в низкие ворота и двери, приносили радостные вести о скором освобождении, чертили на песке какие-то круги и проводили субботние вечера то в одной, то в другой семье, задумчиво глядя на потухший очаг.
Был вечер. Приближалась суббота. На крыльце, выходившем на задний двор и на реку, сидела Рахиль и с нетерпением ждала, когда, наконец, стихнет шум и наступит покой.
Она устала от дневной сутолоки, устала от затворнической жизни; ей надоела и длинная зима, и весна, которая ничего не могла дать ей. Весна была не для нее, не для ее народа, она ничего не приносила им, она лишь брала. Весна наступала и приносила с собой разноцветные, переливающиеся, как алмазы, росинки, звенящий, благоухающий воздух, радостные песни, блеск, свет и какое-то безотчетное томление... Нет, весна не для них!
Разве они могут давать, раз у них связаны руки? Разве они могут радоваться, раз сердца их объяты ужасом? Они не могут наслаждаться светом и солнцем, ибо погружены во мрак! Они не могут жаловаться, ибо они онемели от побоев!
Нет, положить свою усталую голову на руки, смотреть перед собой, таить в себе наболевшее горе, тихо убаюкивать себя, забыться, умереть — вот их участь. Покой для них необходимее всего, а они так редко могли пользоваться им.
Согнанные в одну тесную массу, почти прижатые друг к другу, они были обречены на то, чтобы вздрагивать при малейшем движении в толпе. Стоило им поднять взоры, и они видели страдания, болезни; стоило им пошевелить рукой, и они наталкивались на раны и язвы.
Все заботы и невзгоды становились еще тяжелее, еще невыносимее оттого, что все принимали в них участие; малейшая радость тускнела, потому что жалкие отзвуки ее не могли жить в этом спертом, затхлом воздухе, наполненном вздохами и рыданием. А когда на землю спускалась темная, тихая ночь и когда люди оставались наедине с собой, то ими овладевало беспокойство, их мучили тяжелые кошмарные сны.
По временам тишина нарушалась криками. Случалось, что кто-нибудь в погоне за приключениями, ради забавы, спускался сверху в еврейский квартал, и тогда в воздухе проносился отчаянный вопль. И всеми, кто слышал его, овладевал немой, леденящий ужас. Иногда женщина рождала на свет ребенка — это было самое ужасное. Тогда Рахиль прижимала руки к своему пылавшему лбу, и ей казалось, что все так безнадежно, мрачно, так невыносимо тяжело. Она не могла понять — зачем, для кого она живет.
А река, река! Чего она хочет, куда стремится? Зачем шумит, пенится, ревет? Иногда она вдруг поднимала лодки на своей порывисто дышащей груди и через минуту снова опускала их; по пути она забирала старые стволы деревьев, кусты, которые высовывали свои корни из воды, и несла их вниз по течению; она гневно взирала из пенистой пучины своими белыми глазами, она взывала — о чем? Что означали ее вопли — насмешка это, или угроза? Она неслась все дальше, дальше, напоминая собой дикое, разъяренное животное с развевающейся белой гривой, которое, фыркая, проползает под своды моста, при повороте оглядывается назад и смотрит, все смотрит... Рахили казалось, что скоро всему наступит конец: река выступит из берегов, бросится на городок, сорвет дома, разобьет их о своды моста, увлекая более тяжелые предметы в глубину, а более легкие закружит в пене... Да, так это и должно быть!
Вдруг по реке пронесся пронзительный свист, похожий на крик хищной птицы, и на свинцовой поверхности воды черной точкой мелькнула лодка. В ней стоял человек, и по тому жесту, который он сделал, Рахиль поняла, что он просит ее посторониться, собираясь пристать именно к тому месту, где она сидела. Рахиль прижалась к косяку двери, и не успела вскрикнуть от страха за отважного пловца, как он с такой силой оттолкнулся веслом от камня, что оно сломалось. Через секунду к ней протянулись две руки... Прыжок и незнакомец очутился рядом с ней.
Рахиль не успела рассмотреть его лица, она не знала, кто он такой; она наклонилась вниз, указывая рукой на лодку, которая беспокойно покачивалась на волнах.
— Скорее схвати ее, — закричала она, — а то ее унесет!
Тогда незнакомец изо всех сил оттолкнул ногой лодку; течение подхватило ее и бросило под своды моста, где она разбилась на мелкие куски; некоторое время из воды, на подобие переломленных ребер, торчал остов лодки, но вскоре и его поглотила пучина.
Рахиль с испугом подняла голову и посмотрела на незнакомца. Он был очень бледен, лицо его было покрыто каплями воды или пота, а глаза беспокойно, дико блуждали.
— Ты один из наших? — спросила она.
Он даже не посмотрел на нее, не захотел убедиться в том, кто она такая, и ответил: „Нет“.
— Но одежда твоя еврейская... — Она вдруг остановилась, у нее не хватило духу указать на желтую лилию на его плече.
— Ты был в большой опасности, — начала она.
Он посмотрел на нее и сурово сказал:
— По твоему выговору я вижу, что ты — еврейка. Нет, я не был в опасности. Я еврейского происхождения, но я жил в пещерах.
Рахиль поняла его.
— Так, значит, ты один из тех, кто оплакивает Сион! — воскликнула она и вздрогнула, вспомнив все те сказания и легенды, в которых говорилось о невероятных лишениях и о благочестии этих людей, отрешившихся от мира. — Значит, ты всю свою жизнь провел там, в горах, в посте и молитве? Значит, ты никогда не бывал здесь?
Казалось, что он не слушает ее. Он стряхнул воду с волос.
— Но я ушел он них, — сказал он, — скорби наступил конец, теперь настало время безмолвного ожидания.
И он каким-то особенным движением расправил свои члены; казалось, он подавил в себе крик торжества и погасил сверкнувшую во взгляде искру.
Рахиль не понимала его, ее пугала эта быстрая перемена в выражении его лица.
— А лодка? — пробормотала она. — Отчего ты...
Он обернулся и резким движением протянул руку по направлению к водовороту, словно желая бросить ее туда.
— Потому что эта лодка привезла меня сюда, но уж не отвезет меня обратно. Потому что путь этот для меня новый, и позади меня возвышается стена.
Потом он схватил ее за руку и поднял с порога.
— Идем, — сказал он. — Кто ты такая? Где твой дом? Веди меня к раввину!
— Меня зовут Рахиль, а моего отца Хаанан, он — раввин. Мой дом недалеко отсюда, вот он.
Она указала рукой на дверь, у которой сидела, и опустила глаза, но он даже не посмотрел на нее, а повернулся и быстро вошел в дом, плотно сжав губы.
Рахиль последовала за ним; в дверях она схватила его за плащ, он молча обернулся и вошел вместе с нею.
Незнакомец подошел к раввину и впился в него испытующим, пронизывающим взглядом. Раввин был сгорбленный человек, с кротким выражением рта и робкими проницательными глазами, которые имели какое-то отсутствующее выражение. Незнакомец с первого взгляда понял его и опустил глаза.
— Меня зовут Менахем, — сказал он. — Я пришел сюда из пещеры, чтобы пожить здесь некоторое время. Я не хочу быть твоим гостем, я только хочу пойти с тобой в синагогу, чтобы увидеть всех.
Рахили показалось, что в его нежелании быть их гостем таится презрение и ненависть к ним; ее сердце больно сжалось, и она, не простившись, вышла из комнаты.
Но, услыша его шаги на улице, она выскользнула из дому и последовала за ним в синагогу, чтобы посмотреть, какое впечатление он вынесет от всей этой обстановки и за кем он последует домой. В низком проходе, где стояли женщины, было темно и почти пусто; маленькие лампочки бросали слабый свет на желтоватые лица, и тени, падающие на пол, казалось, боролись и душили друг друга.