Вечера у костра (который Хрощ всегда гасил, лёг рядом, просто потому что пламя ему было неприятно) стали нашим клубом по интересам. Я говорил. Он слушал, изредка вставляя свои лаконичные, но меткие мысли.

Я рассказывал ему о своём мире. О машинах, которые ездят без лошадей. О телефонах, через которые можно говорить с кем угодно, не выходя из дома. О людях, которые воюют не за богов, а за ресурсы или просто потому, что не поделили взгляды на жизнь. — Глу-по , — говорил Хрощ. — Ес-ли хо-чешь чь-то-то… бе-ри. Ес-ли мо-жешь. — Не всё так просто. Есть законы. — За-ко-ны… сла-бых. Чтоб силь-ные не пе-ре-ели друг дру-га. — Возможно. А ваши… тёмные? У вас есть законы? — Есть. Вы-жи-вай. Силь-ный… пра-вит. Но… твой до-го-вор… дру-го-й. Ин-те-рес-но.

Он оказался удивительно вдумчивым собеседником. Его философия была примитивной, как каменный топор, но в своей примитивности — честной. Он не понимал идеи «добра» и «зла». Он понимал «сытость» и «голод», «силу» и «слабость», «свой» и «чужой». И в его картине мира наш договор был странной аномалией: союз без подавления, основанный на выгоде и… каком-то подобии уважения.

Как-то раз, глядя на звёзды (здесь они были невероятно яркими и чужеродными), я спросил: — А светлые… они правда думают, что их путь — единственно верный? Хрощ, лежавший у моих ног, издал нечто вроде фырканья. — О-ни… бо-ят-ся тем-но-ты. По-то-му что не по-ни-ма-ют. В тем-но-те… ти-ши-на. Воз-мож-ность. Он-и за-пол-ня-ют её сво-и-ми кри-ка-ми… сво-и-ми «за-ко-на-ми». Чтоб не слы-шать… пу-сто-ту. И не ви-деть… что в ней мо-жет быть что-то ещё. — А что в ней может быть? — Мы.

Он сказал это без гордости или злобы. Констатация факта. Мы — те, кто живёт в пустоте, которую они так боятся. И от этого мы становимся частью их страха.

Эти разговоры не делали меня мудрее. Но они делали меня спокойнее. Я больше не чувствовал себя случайной соринкой в чужой вселенной. Я был… участником. Пусть и на самых задворках, пусть и на странных, «негайдовых» условиях. У меня был имп для тактического сарказма и пёс для стратегической философии и охраны тыла.

Жить можно. Не по гайду, но можно. И даже с некоторым подобием комфорта.

Глава 8: Охота на охотников (с элементами черного PR)

Покой, даже относительный, в этом мире — роскошь недолговечная. О нём либо забываешь, либо его у тебя отнимают. В моём случае отняли довольно изящно.

Сначала были слухи, которые принёс Ксип, сновавший по окрестным деревушкам под видом то ли летучей мыши, то ли особенно уродливой птицы (он утверждал, что это «авангардный образ»). — Новость, шеф! — прошипел он, материализовавшись у меня на колене, когда я чинил лук, добытый в одной из стычек со Стражей. — О тебе заговорили в кругах! Правда, не в тех, где пьют эль и поют песни. — И? — И за твою голову назначили награду. Небогатую, но для местных голодранцев — целое состояние. Выставил её, внимание, кожевник из Ночной Гавани. Тот самый, угрюмый. Оказывается, у него там влияние. Он объявил тебя «источником порчи» и «предвестником беды». Поэтично, да?

Я вздохнул. Обиделся мужик, чёрт бы его побрал. Но слухи — это полбеды. Беда пришла через неделю в лице троих профессионалов.

Их выследил Хрощ. Он принёс весть без слов — просто приполз в сторожку, его угольки-глаза горели тревожным багровым светом, и в моё сознание легла картинка: три фигуры у дальнего ручья. Не Страж в своих серых робах. Люди в практичной, потрёпанной, но качественной кожаной и кольчужной броне. С оружием, которое висело на них не для галочки, а как естественное продолжение рук. Они не суетились, не шумели. Спокойно разбили лагерь, выставили дозорного. Это были охотники. А я — цель.

— Гильдия «Стальной Коготь», — моментально опознал их Ксип, заглянув в мои мысли. — Местные ребята-фрилансеры. Берутся за всё: от поимки воров до «зачистки» неудобных тварей. Не фанатики. Прагматики. Им всё равно, светлый ты или тёмный. Главное — платят. А тут, похоже, заплатили.

Паника — плохой советчик. Злость — тоже. А вот холодная, язвительная целеустремлённость… Другое дело. Я не мог победить их в честном бою. Трое опытных бойцов против одного чернокнижника-самоучки с палкой и голодным псом? Это было бы самоубийством по самому кривому гайду. Значит, нужно было сделать так, чтобы охота перестала быть для них выгодной. Чтобы её цена (не в золоте, а в нервных клетках) превысила награду.

Я начал с разведки. Ксип, используя свой дар становиться почти невидимым в сумерках, отправился шпионить. Он возвращался с драгоценными деталями: этот, с секирой, лидер, зовут Гарн; тот, со стрелами, молчун — Риккерт; третий, подвижный, с двумя короткими мечами — юркий Тибо. У каждого свой характер, свои слабости.

План родился сам собой. Я не буду нападать. Я буду… донимать .

Ночь первая. Пока они спали, я, пользуясь помощью Хроща (он умел двигаться в полной тишине), подкрался к лагерю. Я не стал резать верёвки или воровать припасы. Это было бы слишком просто и ожидаемо. Я сосредоточился и, смотря на спящего Гарна, «отменил» в его подсознании чувство безопасности. Всего на пару часов. Эффект был точечным и извращённым: вожак гильдии, видавший виды боец, проснулся среди ночи в холодном поту от кошмара, в котором за ним по пятам шла… пустота. Не монстр, не демон. Просто ничто, которое хотело его поглотить. Утром он был хмур и раздражителен больше обычного.

День второй. Пока Риккерт, их следопыт, ушёл на разведку, я использовал мелких лесных духов тьмы (крошечных, почти бесплотных существ, которых Ксип называл «шептунами»). Я направил их к лагерю с одной задачей: шептать. Не угрозы. А сомнения. Когда Тибо чистил своё оружие, из кустов донёсся едва слышный шёпот: «А стоит ли овчинка выделки?.. Просто какой-то бродяга… Кожевник что-то не договаривает…». Когда Гарн проверял карту, другой шёпот прошелестел у него за спиной: «Здесь что-то не так… Лес смотрит…». Это были не голоса. Это были их собственные, вытащенные на поверхность, сомнения. К вечеру Тибо нервно покусывал губу, а Риккерт, вернувшись, докладывал, что «лес странно молчит».

Ночь вторая. Здесь в дело вступил Хрощ. По моей просьбе он не нападал. Он просто… показывался. На границе видимости, в лунном свете. Тень крупного зверя с горящими глазами, которая замирала, смотрела на лагерь несколько минут и растворялась в темноте. А потом появлялась с другой стороны. И снова. Дозорный (это был Тибо) начал палить стрелы в каждую шевельнувшуюся тень. Утром у него дрожали руки.

День третий. Кульминация. Я решил сыграть на их подозрительности друг к другу. Пока они, уже измотанные, пытались выследить хоть кого-то материального, я с помощью «шептунов» устроил маленький спектакль. Риккерт, проверяя следы, услышал из чащи якобы голос Гарна: «Тибо что-то долго… Может, сговорился с целью? Деньги-то немалые…». А Гарн, в свою очередь, уловил обрывки фраз, будто бы Риккерт и Тибо обсуждали, не пора ли бросить этого параноика-начальника и уйти, пока живы. Это была тонкая, ювелирная работа. Никто ничего не сказал вслух. Но в воздухе между ними повисло напряжение, густое, как смог.

К вечеру третьего дня «Стальной Коготь» был уже не боевой единицей, а клубком нервов. Они вздрагивали от каждого шороха, подозрительно косились друг на друга, почти не спали. Их профессиональная хватка сменилась нервозностью и желанием поскорее покончить с этим проклятым заданием.

И тут я вышел на сцену. Не физически. Я просто дал им понять, с кем они имеют дело.

Когда они сидели у костра, в кромешной тьме вокруг, на расстоянии выстрела из лука, вспыхнули десятки пар крошечных, горящих красным, жёлтым, зелёным светом точек. Это были глаза. Со всех сторон. Лес будто бы ожил и смотрел на них. Ни звука. Только это немое, многоголовое созерцание. И потом, прямо в сознание всех троих, легла одна-единственная, чёткая мысль, облечённая в ледяную, безэмоциональную волю:

Уходите. Ваша охота окончена. Следующий визит будет… менее вежливым.

Это была не угроза насилия. Это было напоминание о том, что они здесь — гости. И хозяин не в восторге.

На следующее утро лагерь был пуст. Они ушли. Быстро и без следов. Не побеждённые в бою, а деморализованные, перессорившиеся и напуганные до глубины души чем-то, что они даже не смогли понять.

Я наблюдал за их уходом с высокого утёса, Хрощ сидел у моих ног, а Ксип хихикал у меня на плече. — Черный пиар в действии! — ликовал имп. — Оклеветал, посеял раздор, нагнал жути! Шедевр, хозяин! Они теперь будут рассказывать всем, что в этом лесу живёт не чернокнижник, а целый легион демонов, читающих мысли!

Я не чувствовал триумфа. Чувствовал усталость и странную, горькую удовлетворённость. Я выжил. Снова. Не силой, а умом, подлостью и полным пренебрежением к «честным» правилам ведения войны.

«Антигайд, дополнение, — мысленно продиктовал я себе. — Пункт 5: Лучшая победа — та, где враг, даже не видя тебя в лицо, сам решает, что игра не стоит свеч. Для этого нужно знать, что ему дороже: золото, репутация или его собственное спокойствие. И ударить именно по этому.»

Я повернулся и пошёл обратно к сторожке. Охота была окончена. Охотники бежали. А дичь… дичь осталась. И стала немного опаснее для следующего, кто решит за ней погнаться.

Глава 9: Лавка алхимика: барменские навыки в деле

После истории с наёмниками я понял две вещи. Первая: быть мишенью — занятие утомительное и непродуктивное в долгосрочной перспективе. Вторая: на одних кроликах и страхе далеко не уедешь. Мне нужен был легальный, или хотя бы полулегальный, источник дохода и, что важнее, связей. Империя, построенная на запугивании, — ненадёжна. А вот сеть контактов, выстроенная на взаимовыгодных сделках… это уже ближе к моей старой, барменской, вселенной.

Следующее поселение, до которого я добрался, называлось Каменная Переправа. Чуть больше Ночной Гавани, чуть грязнее и определённо богаче — здесь была настоящая крепостная стена, таможня и постоянный поток грузов через горный перевал. Здесь же, как выяснил Ксип, скучая в моём кармане, была нужда в квалифицированных (или хотя бы небезнадёжных) руках.

— Алхимик Гримм ищет подмастерье, — доложил имп, вынырнув из тени под моим плащом. — Третьего за месяц. Двое предыдущих сбежали. Говорят, старый ворчун, брюзга и перфекционист. Платит скудно, но регулярно. И главное — ему плевать на твоё прошлое, лишь бы руки росли откуда надо и язык был на замке.

Звучало как работа мечты. Ну, или как единственная работа.

Лавка Гримма пряталась в самом конце тупикового переулка, пахнущего кошачьей мочой и сушёным укропом. Вывеска скрипела на ржавом креплении. Внутри было тесно, душно и невероятно сложно устроено. Полки до потолка, заставленные склянками, банками, пучками трав, сушёными грибами и частями существ, которые я предпочёл не опознавать. В центре — массивный, исцарапанный и покрытый пятнами стол, за которым и копошился хозяин.

Гримм оказался мужчиной лет шестидесяти, сухоньким, с острой бородкой и глазами, похожими на две бусинки чёрного стекла. Он разбирал какую-то сложную стеклянную конструкцию, ворча себе под нос, и даже не взглянул на меня, когда я вошёл. — Если покупать — говори что. Если продавать — положи на стол и жди оценки. Если попрошайничать — убирайся.

— Насчёт работы, — сказал я, стараясь звучать нейтрально. — Слышал, ищете подмастерья.

Он наконец поднял на меня взгляд. Эти бусинки просканировали меня с ног до головы, задержавшись на следах походной жизни на одежде, на слишком прямом взгляде. — Ты кто такой? Откуда? Чем занимался? — Звали Ильёй. С дальних краёв. Занимался… смешиванием. Разных субстанций. Для потребления.

Гримм фыркнул. — Повар? Повара мне не нужны. — Не совсем повар. Бармен.

Он на секунду замер, потом медленно отложил стеклянную деталь. — Бармен? — переспросил он, и в его голосе впервые появился оттенок, отличный от раздражения. Любопытство. — Значит, умеешь соблюдать пропорции. Чувствовать совместимость. И работать быстро, когда перед тобой очередь пьяных морд. Это… интересно. Покажи руки.

Я протянул ему ладони. Он взял их своими цепкими, холодными пальцами, повертел, осмотрел пальцы, ногти. — Чисто. Для бродяги — удивительно чисто. Следов ожогов от тиглей нет. Хм. Ладно. Испытательный срок. Неделя. Плачу едой и крышей над головой. Если справишься — будут и монеты. Справишься?

— Попробуем, — сказал я.

Так я стал подмастерьем алхимика Гримма. И очень быстро обнаружил, что барменские навыки — это почти суперсила в его мире.

Правило первое: чистота. В баре грязный бокал или ложка дешёвой соли могли испортить дорогой коктейль. Здесь то же самое. Каждый реторт, каждая ступка должна была сиять. Я тратил на чистку посуды первые два часа каждого дня, и Гримм, проходя мимо, лишь кивал — молчаливое одобрение.

Правило второе: пропорции. «Две части ангельской пыли, одна часть слезы русалки, щепотка толчёного жемчуга для консистенции» — это ничем не отличалось от «пятьдесят миллилитров рома, двадцать — сока лайма, десять — сиропа, лёд». Нужно было чувство меры. И у меня оно было. Когда я с первой попытки приготовил «Эликсир ясного ума» (слабое зелье для студентов), не переборщив с бодрящим корнем, Гримм пробормотал: «Везучий новичок».

Правило третье: последовательность. Многие зелья требовали точного порядка внесения ингредиентов. Сначала нагреть, потом остудить, потом добавить порошок, потом снова нагреть, но уже на слабом огне… Это напоминало мне сложные многослойные шоты. Я начал мысленно давать зельям названия: «Утренний отворот» (противоядие), «Гремлинская отрыжка» (кислотное зелье), «Поцелуй суккуба» (любовное зелье, которое Гримм делал с таким выражением лица, будто раздавливал тараканов).

Но главное открытие ждало меня, когда Гримм доверил мне не просто смешивание по рецепту, а тонкую настройку уже готовых зелий. «Этому клиенту нужно, чтобы зелье сил было не таким резким, у него сердце слабое», — бурчал он. Или: «Эта ведьма хочет, чтобы зелье невидимости пахло лавандой, а не тухлыми яйцами. Выкручивайся».