(18 декабря 1950)

Дорогая моя Наташенька, спасибо тебе за письма. Я пробую вылезти из своего финансового кризиса, вернувшись в лоно Ленфильма. Надя[172] уговорила меня написать сценарий. Материал необыкновенно интересный — о детях-туристах. Я связался с детской туристской станцией, и в дневниках детей, и в разговорах с участниками путешествий нашлось столько богатств, что на десять сценариев хватит с избытком.

Но по новому министерскому приказу, прежде чем писать сценарий, я должен сдать министерству либретто. То есть подробно изложить сюжет, рассказать о действующих лицах картины, и так далее и тому подобное. Для меня легче написать сценарий, но я попробовал рискнуть. Либретто[173] на студии в основном понравилось, но меня попросили сделать кое-какие переделки. И вот я делаю уже четвертый вариант либретто — последний, уже по указаниям рецензента министерства. И при этом все меня торопят — и студия, и Надя. Я то еду в город, то возвращаюсь, чтобы править, то опять мчусь на студию. Я думал, что отложу работу над пьесой дня на три, а теперь просто не знаю, когда к ней вернусь. А она почти что кончена[174]. Не больше недели осталось посидеть над ней — прямо беда. Из-за всего этого откладывается моя поездка в Москву, и я не пишу тебе частью по занятости, а частью потому, что не знаю, когда же выберусь к тебе. Не сердись на меня за это.

Оба твоих письма меня порадовали, если только за это время не произошло никаких изменений. (...)

Узнал, что 22-го мама едет к тебе в Москву. И это меня немножко испугало. Постарайся, чтобы теща и свекровь не взорвались при взаимном свидании. Прояви кротость голубя и мудрость змия, а то твоя и без того не слишком простая жизнь — еще более усложнится.

Выше я пытался поучать тебя и давать советы, но ничего у меня не вышло. И я свои советы зачеркнул[175].

У нас все по-прежнему. Катюша чувствует себя неважно. Осмотрел ее на днях профессор Мандельштам, ничего не сказал. Смотрел он и меня — и мне ничего не сказал нового. Нашел только, что у меня в очень плохом состоянии нервы, велел показаться невропатологу. Что у меня дрожат руки, я знал и без него, а невропатологу показываться не стал.

Мы думали было пожить в городе недели две, пока дела идут так, что мне приходится постоянно бывать на Ленфильме. Поехали двенадцатого в Ленинград. А четырнадцатого уже решили, что это невозможно. Мы так привыкли за это время жить за городом, что в своей квартире чувствуем себя как в гостях. Приехали мы опять в Комарово, встретила нас со слезами и воем Томка[176], и почувствовали мы, что вернулись домой. (...)

Ты пишешь, чтобы я не беспокоился по поводу того, что не могу тебе послать причитающиеся тебе деньги. Не беспокоиться по этому поводу я не могу. Утешает меня одно: в свое время ты получишь их полностью, как это было и в прошлом году. Я думал, что в этом году обычное мое осеннее безденежье ликвидируется скорее, чем в прошлом, но, видимо, ошибся. (...)

Все вижу тебя во сне, как это бывает, когда особенно много о тебе думаю.

Я так замотался, что маму и бабушку не видел очень давно.

Пиши мне, родная. Я постараюсь теперь писать как можно чаще. Целую тебя, Андрюшу, Олега. Привет Нине Владимировне.

Твой папа.