В любое время дня выйдешь — и вот он стоит, выставив вперед одну ногу, глядит рассеянно и не то мечтает, не то ожидает, чтобы поднесли. Потрепанный, легенький, молчаливый. И из-за него, рассказывали, даже молодые продавщицы ссорились — нравился женщинам. И Нюра, тоже вечно с папиросой, с подведенными губами и в валенках, все с ним ссорилась, особенно с похмелья. Ее тоже можно было встретить в любое время, но она хоть не стояла, ожидая, пока поднесут, а подрабатывала: помогала носить товары с грузовиков в магазин, продавала летом эскимо, у нас чего-нибудь делала поденно. И к вечеру, вступая на дежурство, так или иначе, но оба бывали выпивши. В шесть часов вечера принимали они магазин, запертый на контрольный замок, и садились — не сразу, а по очереди, на ящик возле магазина — сторожить. Одну ночь — Нюра, в другую — Алексей. В начале нашего знакомства ходили дежурить они со щенком — шустрым, черненьким, от саяновской собаки. Щенок вырыл себе в мусоре глубокую нору с поворотом. В нашем саду. Прятался там от осенних холодов. И мы были тронуты его понятливостью. И мы стали его прикармливать. И поселился он у нас окончательно. Это и есть Томка. И Алексей и Нюра подарили нам ее, сказав, что это кобелек, что, однако, не подтвердилось. Так Нюра и Алексей жили, пока три года назад не вернулась с грудным ребенком отбывшая срок в лагерях за растрату, кажется, молоденькая племянница Нюрина — Женька. Алексей взбунтовался. И выгнал гостей из своей жилплощади, и запер дверь, и забрал ключ. И по Нюриной просьбе Катя ходила уговаривать Алексея, доказывая, что жилплощадь-то у них общая, и надо же на первое время приютить женщину с ребенком. И вот поселились они втроем, даже вчетвером, считая ребенка, в одной комнате. И кончилось дело тем, что влюбился Алексей в Женьку и женился на ней и родила Женька еще двоих мальчиков. И живут они все вшестером, в одной комнате. И летом сдают ее и перебираются в сарайчик. И дачники стонут от клопов.