На две семьи построили они дачу. Из двух несообщающихся половин. И участок разделили пополам. Совладелец давал деньги на материалы, а Емельяныч строил. Поселившись в новой даче, Емельяныч сохранил сарайчик и долго не хотел возвращать комнату, что имел от дачного треста, пока его не пристыдили на партийном собрании. Емельяныч тоже, как и Мотя, член партии. Я заходил к ним. У них две зимних комнаты внизу и две летних — наверху, совладелец отделен от них начисто, только механически связаны между собой две дачи. Но Мотя уже ропщет, и они подумывают о даче вполне самостоятельной. И построят, если выживут. В данное время лежит Мотя больная — в который раз. Совладелица-еврейка рассказывает: «Ничего она не может кушать! Я ей сварила курочку, и она скушает кусочек — и сразу рвота!» А до этого лежал в больнице Емельяныч. Они в цепкости своей все надрываются, все вижу в окно — бежит Емельяныч, на плече доска, в руках топор. Или Мотя в ватнике (а у нее есть отличная шуба) с синими губами, совсем больная, стоит в очереди. Едят они в обрез, не пьют, все копят. Тратят только на вещи да на дачу. С деревней связь оборвана, да и с заводом тоже, говор ни городской, ни деревенский. Денежную реформу называет она «денежной юдоформой». «Это просвещенны яйца». «Квартира хорошая в белом этаже» — и так далее. Тех сил, что у Ивана Прокофьича и Маши, тех связей с какой-то трудно определимой, но несомненно русской колеей жизни, — у них нет уже. Выветрилось, выбито, выгорело. Осталась жадность до жизни, без веры, без языка, без закона. Но работают талантливо. Зато Нюра и Алексей, как большинство комаровских жителей, работают только в крайнем случае. Нюра о себе рассказывает коротко. Жила с мужем в городе. В блокаду он умер, две девочки совсем ослабели, свекровь доходила. Нюру с девочками назначили в эвакуацию. Свекровь сказала: «Ну, за девочек я спокойна — они раньше тебя помрут». «Так и вышло, — улыбаясь, рассказывала Нюра. — Они в теплушке и умерли». Вернувшись, Нюра вышла замуж за Алексея. Этот тощенький человечек, с запавшим ртом, вечно с папироской, вечно ошеломленный водкой или похмельем, имел успех.