Все знали, что он в свои пятьдесят с лишним лет одинок и собирается жениться. Все знали, что делал он раза два предложение Марии Николаевне, еще молодой и благообразной заведующей магазином, но та пока что отказывает. Ее взрослые дети против. И Мария Николаевна — раздумывает. Когда он шел по улице, длинный, но при этом складный, своей легкой походкой, я понимал, что он и в самом деле — вполне жених. Усомнился я в этом немного, когда он, работая как-то у нас, показал мне решение ВТЭК. И сообщил даже, что профессор даже студентам его показывал — как при таком сердце может человек заниматься физической работой. Документ, что я видел, рассказывал, что тяжелой формой порока сердца. И он, улыбаясь, подтвердил, что часто на этой почве бывает у него кровохарканье и он встать не может от слабости недели две, а потом проходит. И он опять работает. Мотя купила себе модную шляпку, в которой старая, мятая, смышленая, беззубая ее мордочка стала совсем ужасной. И ушла на вечеринку. И, как потом все рассказывали, эта шляпка и решила ее судьбу. Емельяныч, тоже приглашенный, влюбился в Мотю и оставил Ирину (а не Марию, как написал я сначала) Николаевну. Перестал ей делать предложения, на что она обиделась и стала обвинять Мотю в предательстве. Недели через две он пришел к Катерине Ивановне советоваться: хорошая ли Мотя женщина. И они записались. Оба сильно пожилые, страстные работники, цепкие, больные, жадные до жизни. И вот появился у них сначала сарайчик, о котором я рассказывал. Комнату дачного треста сдавали они семейству целому, комнату сарайчика — Наташе. Вечерами играл Емельяныч на баяне в сумерки, а Мотя слушала, и Андрюшка прибегал к ним в гости, обожал эту музыку. Но на этом сарайчике они не остановились. Получили участок и, надрываясь, — то один, то другая лежали в больнице, — построили Мотя и Емельяныч огромную настоящую двухэтажную дачу.