И пришла Маша со своей семилетней дочкой Женей. Оказывается, установился у них в семье обычай: имена новорожденным выбирают дети. И будущей Катиной крестнице они уже выбрали имя — Люся, а на Екатерину не соглашались. Женя пряталась за маминой спиной и, потеряв от смущения голос, на все уговоры отвечала одно шепотом: «Люся красивее». Наконец, я предложил, что куплю большую куклу, которая умеет говорить «мама». Пусть ребята назовут ее Люся, а девочку Катя. После короткого молчания Женя ответила все тем же шепотом: «Я такую куклу видела». И стало понятно, что условия приняты. Когда я привез обещанную куклу в Комарово, то увидели мы, что на коробке наклеена этикетка с именем: «Катюша». Пришлось ее отклеить и заменить именем «Люся». Через некоторое время купил я еще одну куклу пятилетней Тане, чтобы она не огорчалась. Купили мы приданое. И вот в один ясный летний день появилась у нас Маша с девочкой с еще синими веками и мятым личиком двухнедельного младенца. И они уехали в Шувалово. Утром было дело. А не днем. Они уехали в Шувалово ясным летним утром, девятичасовым поездом. И в два часа Катя вернулась обратно, умиленная и удивленная. Их обуховская семья отличается мышлением ясным и решительным, лишенным таланта — веровать. Но церковь, священник, объясняющий смысл каждого обряда, дети, шестилетняя девочка, пришедшая креститься одна — крестная мать опоздала — все это тронуло ее своей необычностью. Под Новый год Катюша побывала у крестницы. Живут они в километре от поселка, у самого леса. Девять человек в двенадцатиметровой комнате. А 2-го, когда начал я эту запись, пришли они к нам: Маша, Женя, Таня и трехлетний Иван Иванович. Ему понравилось у нас. Он сказал, что поживет у нас, а потом уже вернется домой. И все угощал мать. Повторял ласково, озабоченно: «Мама, да ты ешь! Ешь, мама». И он, и девочки, несмотря на тесноту домашнюю и замученную семьей мать — она сильно постарела за последние два года, несмотря на болезненность отца, были, видимо, равноправными членами семьи, держались уверенно. Здесь не вымещали обид, не отводили душу на слабейших. Детей любили. И согласился Иван Иванович уйти, только когда ему сказали, что отец его ждет.