Тогда же познакомились мы с Машей, с женой Ивана Прокофьича. Была она приветлива, но степенна, нетороплива, лицо строгое, иконописное. Катюша удивлялась ее зубам. А она сказала, что четырех ей не хватает. И добавила на ухо Катюше, шепотом, что с каждыми родами теряла по зубу. И это знакомство наше, вначале деловое, окрепло с годами. С тех дней родила Маша еще троих ребят. Один мальчик, предпоследний, умер, когда исполнилось ему семь дней всего. Болел Иван Прокофьич язвой желудка. Потом вдруг стал запивать, чего прежде не случалось. И однажды, когда были мы в городе, в пьяном виде поднял целый бунт против дачников, поспорив с ними у ларька. Бунтовал он в одиночку, но страшно. Народ от него так и сыпался горохом — никто его не мог удержать. Подбегут и отхлынут. По деревенской привычке ухватился он за наш забор, за тот самый, что строил, чтобы выдернуть из него кол, но завыла наша домработница Шура. Да и сам Иван Прокофьич разглядел, должно быть, сквозь туман, что забор из штакетника и не выдернуть тут кола. И он перестал его расшатывать и с голыми руками снова ринулся в бой. Пришли милиционеры. И забрали беднягу. А толпа уговорила дачников не поднимать дела. Раза два я видел, как вела Ивана Прокофьича Маша домой. Вела со строгим лицом, терпеливо, истово, как будто выполняя древний обряд. Скандалов он больше не поднимал. Ужаснулся сам себе. Он ничего не мог вспомнить о вечере, когда бунтовал в одиночку чуть не целый час. Летом мы виделись каждый день — он работал возле. Показал сына, Ивана Ивановича, мальчика двух с половиной лет, с великолепными ресницами. Возле на бревнах сидела бабка, совсем иссохшая восьмидесятилетняя старуха. Мы подарили Ивану Ивановичу грузовичок с прицепом. «Вот ты и повезешь бабушку домой», — сказал отец. Иван Иванович огорчился. «А дома она слезет?» — спросил он. Летом же родилась у Ивана Прокофьевича последняя дочка, и Катюшу позвали в крестные матери. И она согласилась. Она попросила только, чтобы девочку назвали Екатериной. Чтобы была еще одна Екатерина Ивановна. Тезка.