На съезде отравился я основательнее, чем предполагал. Вчера играли пятый квинтет Шуберта. И я с ужасом убедился, что похожий на обморок сон напал на меня, как в Доме союзов. Не мог слушать я и Бетховена. Незнакомое мне трио. Фортепьянное. И знакомое мне трио ре минор Моцарта. И только знакомое фортепьянное трио Бетховена привело меня в чувство. Третье. И я подумал: «А вдруг я в Москве не устал, а состарился. Ничего удивительного: ведь мне пятьдесят восемь лет». Но мысль эта не огорчает меня, а скорее радует: вот как я славно придумал! И, отворачиваясь от смысла этого открытия, гляжу я на последнюю рюмочку и жду. Когда я пишу все это, у нас гости. С рассказа о них начну говорить о Комарово. Как это ни странно, но очень быстро приживаются новые имена местностей. Старое имя Келломяки исчезло так же просто, как некогда Петербург, а потом и Петроград. В Комарово, тогда еще, кажется, Келломяках, чинили, нет, ставили заново забор. У нас на даче. И мы познакомились, даже подружились с Иваном Прокофьичем. Был он тонок, светловолос, моложав и принадлежал к людям, согласившимся работать. Я испытывал радость, словно это залог божественных сил, встречаясь с ними. Мальчишка-водопроводчик, который чинил у нас отопление, мальчики-физики, мальчик-продавец в гастрономе, мальчики-юннаты — вызывают у меня каждый раз прочное чувство радости и надежды. Они согласились работать. Выбрали работу. А жизнь оставляет столько лазеек, что выбор этот — вполне и всегда доброволен. И наш Иван Прокофьевич принадлежал к этой аристократии, благословенной, избранной. Правда, было у него четверо детей, но множество комаровских жителей уклонялись от всяких обязанностей, не глядя на семьи. Итак, работал у нас Иван Прокофьич. Главным был не он. Подряд взял столяр, которого сложные дела все заставляли исчезать бесследно. И горячего в работе Ивана Прокофьича это обижало до глубины. До того, что однажды вечером, распалясь, дал он подрядчику по морде. А тому подрядчику и без нашего подряда жилось страшно. Его жена выбивала из дому. И ее дочери. Получив пощечину, он молча повернулся и убежал к Чухляеву — к милиционеру. Все испугались, и мы в том числе. Если дело дошло бы до акта и до суда, мог бы Иван Прокофьич пострадать. Но дело обошлось.