Мы попросили воды. Хозяин опоясался мечом, взял щит — или тоже повесил, укрепил его на поясе, потому что не пристало мужчине выходить из дому невооруженным. И отправился под гору к роднику. Мы улыбались смущенно. Уж очень странные люди встретились на нашем пути. Простота, с которой вооружился хевсур, непоколебимая уверенность, что так и подобает поступать человеку, показались мне еще непостижимее, чем щит и меч. Кстати, щит был совсем небольшой, со сковородку. Вдруг завизжали наши спутницы-француженки — чулки их, как сеткой, покрыли блохи. Мы бежали во двор. Увидев нас, крошечная трехлетняя девочка, черноволосая и черноглазая, бросилась с плачем от нас, невиданных чудищ, на руки к глубокому старику. Тот, улыбаясь, восседал под деревом. Всюду дети боятся чужих, но тут почудилось мне, что в ребенке заговорил древний ужас перед нашествием иноплеменников. Яшвили заговорил со стариком. Рассеянно улыбаясь, гладил старик девочку по черным коротким ее волосам. И Яшвили сообщил нам, что старику 105 лет. «Швили — швили? Швили, швили, швили?» — спросил он, указывая на девочку. «Швили — швили, швили» — правнучка, ответил старик. Появилась бойкая, гордо держащая золотоволосую голову, не по-грузински курносая женщина лет сорока, оказавшаяся женой старика. Грузины наши поддразнивали ее, она спокойно, бодро, нет, гордо отшучивалась. Я написал — вышли из балагана во двор. Двора не было. Был сад без изгороди. К вечеру, когда возвращались с полей люди, Яшвили кричал им приветственно, свесившись через борт машины: «Гаморджоба хевсуро!» — «Гаморджоба тушино!» И хевсуры и тушинцы степенно и с достоинством отвечали, что мне ужасно нравилось. А Яшвили рассказывал о тушинцах, что они до того любят свои горы, и поля, и пастбища, что возвращаются домой, даже получивши образование в университете. Да что там в университете! Здесь был пастух, кончивший Сорбонну, и Яшвили ездил к нему в горы, когда хотел поупражняться во французском языке. И я подумал кощунственно и тайно: