И постепенно блаженное опьянение движением, путешествием отодвинуло все тревоги последних дней. Яшвили рассказывал о Кахетии. И я вдруг почувствовал, что любит он Грузию, как заботливый хозяин, не притворяется. За Тбилиси началась местность желтая, раскаленная, нелюдимая. И Яшвили рассказал, что здесь некогда росли леса, вырубленные, чтобы помешать набегам персов. И со своей серьезной и внушающей доверие повадкой, серьезной, а вместе с тем радостной внутренне, по-южному жизнерадостный, описал, как хлопочет он в Москве, чтобы оросили и озеленили эту пустыню. И в Тбилиси тогда климат станет другим. По Кахетии ехала не вся наша бригада, часть отправилась в Хевсуретию. Я все сомневался — не следовало ли мне присоединиться к хевсурской группе? Услышав об этом, Яшвили решительно махнул рукой и пробормотал, словно не желая, чтобы его слышали, но достаточно громко: «Дикари! Что у них смотреть?» За желтыми и человеконенавистническими песками началась другая жизнь, та самая, что опьянила меня. Горы мягкие, в лесах. Обрывистые горы. А вот — каменный обрыв, гигантская скала, открывшаяся среди лесов, и вся, словно в сотах, — в пещерах. (Это второй, кажется, каменный город, который видел я в Грузии. Первый как будто по пути в Боржоми.) А потом снова невысокие холмы, виноградники, источники, взятые в камень, влажная земля возле которых вся в следах бараньих копытец. И дорога. Дорога. И вот словно в утешение мне — поселение хевсуров. Сначала увидели мы двух девушек у дороги. Меня поразила их гордая, полная чувства собственного достоинства манера, с которой отвечали они на вопросы Яшвили. Королевы. Светлые, почти золотые волосы и черные глаза придавали им особое своеобразие. Впрочем, нам объяснили тут же, что волосы они моют коровьей мочой для красоты и чтобы спастись от насекомых. Девушки показали нам путь в поселок, разбросанный по склону горы. В деревянном или плетенном из прутьев и обмазанном глиной балагане встретили нас, чуть улыбаясь, как бы смущенные тем, что водятся на свете такие странные люди, как мы, хозяева.