«Интересно, как звучит английский язык (французский, хотел я сказать) — с грузинским акцентом». В маленьком селении у родника, взятого в каменное корыто, у земли, истоптанной острыми бараньими копытцами, остановились мы, чтобы переменить воду в радиаторе. И нас попросили подвезти девочку лет шести до следующего селения. Очень славная, с мягкими чертами лица, напомнила она мне Наташу. Усадили ее между мною и Яшвили. Я попробовал заговорить с ней — оказалось, что девочка по-русски — ни слова. И Яшвили стал моим переводчиком. И тут мы все удивились: девочка оказалось русской, по фамилии Зиновьева. «А папа и мама говорят по-русски?» — «Да. Когда ссорятся». До соседнего селения ехали мы с полчаса, и я все любовался на славное и простое существо, которое занесло в нашу кавалькаду. Чем дальше, тем больше напоминала она мне Наташу и лицом, и спокойствием, с каким она держалась среди чужих людей. Она освежила среди жары, путаницы и пыла сегодняшнего, как родник, возле которого мы нашли ее. И тут я узнал еще одно свойство грузинской подозрительной, еще и на особый лад подозрительной души. Вечером Яшвили предложил выпить за меня, «и в самом деле любящего детей». На другой день в разговоре повторил он многозначительно: «Я убедился, что вы и в самом деле любите детей». Я не понял, почему он повторяет одно и то же. К этому времени понимал я Паоло Яшвили с полуслова, как всех людей, которые мне нравились. А тут — не понял. То есть я догадывался, что за словом кроется некий второй смысл. Но какой? В Тбилиси я услышал эти слова в третий раз — и тут меня осенило наконец. Он придал особый, приписал неожиданный для европейца смысл моему вниманию к маленькой девочке. Они, обуреваемые плотью своей, что заставляло их делить очереди на мужские и женские и так далее и тому подобное, — были особо изобретательно подозрительны в подобных вопросах. Если я ошибаюсь, то значит, это я изобретательно подозрителен. Но я не мог ошибиться.