По той стороне, которую проезжающие только видят, по кремнистым дорожкам цепочкой, с чемоданами в руках двинулись мы к станции Казбек. Она показалась темной и незначительной после стольких дней ожидания. Увидели мы разрушенный мост и груды камней, и вошли в селение, с противоположной обычному пути стороны, проселочной дорогой по неширокому деревянному мосту. Вправо светились уже окна духана, тоже невысокого и бедного. Дождь снова заморосил, как вечно случается в горах. Казбек до половины закрыт был плотной пеленою туч, и так мы его и не увидели за все три-четыре дня, что прожили тут, ожидая автобусов из Тбилиси. Нам отвели комнату в семье местного молодого писателя, и, уезжая, не заплатили мы за нее — Горев, который в Грузии до этого не бывал, заявил решительно, многозначительно улыбаясь, что местные обычаи таковы. Попытка заплатить обидит хозяев. По целому ряду признаков я не сомневался в обратном. И, когда мы уселись в автобус наконец, я был неспокоен и отуманен. Встреча с грузинскими писателями, Гольцевым, Антокольским, состоявшаяся в низеньком бедном духане, до удивления чужом и хмуром в тот вечер, дом князя Казбека с трагическим памятником трем его сыновьям, погибшим в войне [19]14 года, облака, неприязненно скрывавшие горы, все огорчало меня и то, что мелкие и крупные впечатления тех дней тревожили, вызывали желание оправдываться, чего я не любил за собой. Огорчало меня и то, что одному из нашей бригады места в автобусе не хватило, и Герман заявил, что любит невинно пострадать и решил ждать следующей машины. Итак, мы уселись в черный открытый автобус со светлым парусиновым тентом, но машина все не заводилась, и худой шофер в нижней рубашке не глядел на нас, будто мы этому причиной. Я написал: черный открытый автобус, а следовало написать: потрепанный и ненадежный. По одну сторону машины стоял, улыбаясь, Герман, а возле Горева, положив руку на борт машины, — молодой писатель, которому мы не заплатили за квартиру. И я видел явно, что хочет он что-то сказать нам, но не решается. Но вот мотор застучал наконец, сердитый шофер вскочил в кабину, и мы, сотрясаясь, выползли на шоссе, и хмурые дни, проведенные на станции Казбек, стали отходить в прошлое, освобождая душу. Облака таяли. Жара все росла. Пыль вставала из-под колес. Кузнечики пилили в траве.