Злоба его была не свинской, а бабьей, мелочной, неутолимой, и, когда эта страсть разгорелась в нем во всем неподобии, радость от поездки совсем затуманилась. Горев закатывал истерики, за которыми всякий видел слабость, душевную хромоту, в Саянове же ощущалась тяжесть всей его туши, враждебная, упорная. Бесы, видимо, не утеряли склонность к свиньям. И если не в нем, то возле угадывался таковой. И «тот» защищал своего подопечного. Однажды, уже в Тбилиси, я указал Саянову, что у него расстегнуты штаны. Он побагровел от злобы, поправил изъян в туалете, и неистовые, нечистые силы его и вокруг него пришли в движение. И, торжествуя, указал мне, что брюки мои вдруг поползли, разъехались позади. Объяснялось это просто — прачка не пожалела отжевели. Но почему сказалось это на мне через двадцать минут после того, как я задел Саянова? Мелкий и наглый бес, опекающий Витю, не скрываясь, обнаружился. Впрочем, так оно выходит сказочнее и значительнее, чем в действительности. В Саянове же бушевали бабьи силы, будничные, беспросветные. И довольно о нем. Шура Штейн походил на нехорошего мальчика, в силу этого рассеянного, преждевременно вытянувшегося, с нездоровой кожей. Но за этим таился в нем недобрый и знающий, чего хочет, дух, посильнее саяновского. Саянов действовал, как шоссейный каток, одаренный способностью обижаться и злиться. Штейн же был — как бы это сказать — подколоднее. Витя был злобен, а Штейн жесток. Но, кроме того, весел. И способен любить своих: мать, брата, сестру. И обладал юмором. Жестокость и все виды ядов держал он до времени в глубине. А свойственно человеку не вполне верить в то, что он не видит. И я не верил достаточно отчетливо и в то, что знал о Штейне. И он не мешал радоваться пути. Лева Левин, тоже вытянувшийся мальчик, в отличие от Штейна в тот период жизни имел душу уязвимую, нежную, но вполне достойную. Когда он цитировал стихи, то это было всегда кстати. До сих пор, точнее, с тех пор, когда слышу или читаю: «Выхожу один я на дорогу», то вижу я неширокую каменистую дорогу над станицей Казбек, куда вышли мы погулять в тумане, поздно ночью.