В [19]35 году я, Герман, Лева Левин, Саянов, Штейн, Горев поехали бригадой в Грузию[93]. Эта поездка вовсе не вспоминается как счастливая — я никогда не мог освободиться от зависимости от людей, от спутников, а тут они подобрались сложные, беспокойные. И если Герман, Левин и даже Штейн были понятны и чаще легки, то Горев и в особенности Саянов делали все возможное, чтобы существом своим самым отравить радость путешествия. И если у Горева бывали минуты просвета и за всей истеричностью угадывался просто больной, то оставался Саянов. Эта здоровая, но в высшей степени беспокойная и обидчивая свинья просто заполняла весь воздух. Молчать он не умел. В лучшем случае — цитировал классиков, читал их стихи о Кавказе, полудекламируя, полузавывая. Рука — на борту автобуса, беспокойные свиные глазки впились в собеседника, чтобы поймать и занести себе в приход одобрение. Что ему Кавказ и классики! Ему подавай одно: удивляйся, народ, памяти и тонким чувствам Виссариона Саянова. Из этих же соображений чуть что добывал он из недр своих похожую на него, объемистую и неряшливую записную книжку и заносил в нее бесстыдно свои впечатления и наблюдения. Казалось, что в прошлом он совершил некую гадость, которая жжет его, и он все доказывает, доказывает, что он, честное слово, не мог совершить ничего подобного. Поэтому любил он рассказывать, особенно людям повлиятельнее, истории, построенные примерно одинаково. Грудным голосом, с покоряющей искренностью начинал он так: «Один мой товарищ, не буду называть его фамилии, сказал...» — далее следовало то, что сказал один товарищ. Нечто крайне ошибочное. «А я ему» — и дальше следовал ответ, просто потрясающий своей правильностью, выдержанностью, даже благородством. Жил он жадно, продираясь всей тушей вперед, к желудям, но при всем при этом, при грудном голосе и мягких интонациях и жадности к еде, — был он зол не по-свински. До этой поездки я был к нему равнодушен. Но тут ужаснулся.