Режиссером в кино делается тот, кто просто на это решается. Но Гаккель, поступив самоотверженно, показав уважение к делу, выдал киношникам свою нерешительность, и его быстро вытеснили из этой области искусства. Не по злобе, а просто от избытка энергии. И Гаккель вернулся в театр, и, где бы ни работал, его любили актеры, постановки его имели успех, но выводов из этого не делалось. Так он и умер, и Шура Охитина, выступая на гражданской панихиде, сказала: «Если бы все добрые слова, что говорятся над гробом, были сказаны ему живому, то больное его сердце еще работало бы». Но тогда мы не знали, что он через двадцать шесть лет умрет, и держались с ним как с равным, и я с особенным удовольствием смешил его. Рядом с Гаккелем оказались Островские, те самые, из Майкопа, — Татьяна Яковлевна, жена Григория Яковлевича, доктора. Даже имена их переносили меня в такие далекие дни детства. Татьяна Яковлевна была в Мисхоре с сыном Юрой и, кажется, дочкой Верочкой. Я пошел к ним в гости, смешил детей (им, впрочем, за двадцать) и смущал, по-моему, Татьяну Яковлевну непристойностью своего костюма: я был в трусах. Вечером мы бродили по горам большой компанией с Гаккелем, Лизой, Макарьевыми и ночевали на склоне горы. Днем сидели на поляне, и к нам подошел странный нищий: хлопая обрубком руки, как крылом, он требовал милостыни и, получив, кивал, как король. Вечером шли мы по узким улочкам Мисхора, и нам встретился молодой парень. Он бежал с отчаяньем, бледный, а за углом мы поняли почему. На асфальте лежал и не дышал конь, молодой, сытый, в луже воды — видимо, его обливали из ведра, пытаясь привести в чувство. Ночью мы едва не поссорились с Петром Ивановичем. Мне так нравилось в этой доброжелательной среде, а он заявил, что тут скучно и он уходит. В пылу спора я оторвал ручку его чемоданчика, и Петр Иванович заявил сухо, чтоб я потрудился отдать его в починку.