Она, Уварова, не вглядывалась в нас, а сосредоточилась в себе, зная, что зависит не от внешних впечатлений, а от норовистой сущности своей. В конце концов и она приняла нас, взвесив на внутренних своих весах. В те дни Лиза была хороша и при первой встрече у Любошевских произвела на меня очень сильное впечатление. При моей влюбчивости тех лет, мечтательной и бездеятельной, я отвел ей особое место в душе. И хоть шел я к Макарьевым, но не без удовольствия думал, что увижу и ее. Свобода, близость людей, относящихся ко мне хорошо, чувство путешествия опьяняли меня, и я впал в то вдохновенное и бездумное состояние, которое любил сам и которому подчинялись даже свирепые мои друзья. Особенно радостно и весело подчинялся в Мисхоре этому безумию совсем не свирепый Гаккель. Был он невелик ростом, очень худ, голову имел большую, несколько удлиненную, темные волосы надо лбом, вытянутый вперед профиль. Макарьев хорошо передразнивал его повадку — держать, объясняя или рассказывая, перед собой кисти рук, больших не по росту, на весу, как бы собираясь вцепиться в предмет беседы или в рассказчика. И несмотря на колючую свою внешность, на смелость и предприимчивость с женщинами, был он в самой сути своей мягок, нежен и светел. Искусство и таким образом может преображать людей. Он был воспитан хорошей погодой, светом искусства. Он получил добротное воспитание, знал языки, умел играть на рояле, в свое время пробовал писать, играл на сцене и, наконец, стал режиссером. И достаточно хорошим. Но административно невинным. Драться он не хотел и не мог, по благородству воспитания, а режиссер без своего собственного театра не может воплотиться полностью. Гаккель не дрался, а делал неожиданные ходы. Так, вдруг решил он идти в кино, что было вполне допустимо, но для этого взрослым человеком поступил в Институт кинематографии.