В Ялту мы приехали ночью. По дороге в агентство, где думали переночевать, вышли на базар. Это было похоже на чудо. Ярко раскрашенные, крохотные духанчики светились изнутри, музыка завывала. Мы остановились полюбоваться этим похожим на карусель блеском. Петр Иванович недоверчиво улыбался. Но удержаться было трудно, и мы зашли, выпили водки под музыку. Ночевать в пароходном агентстве оказалось невозможным — так страшно храпел на скамейке пассажир, ожидающий открытия кассы. Сторож-татарин разбудил его и сказал строго: «Зачем так делаешь р-р-р! Р-р-р!» Это помогло всего на две минуты. Мы прошли через город, поднялись на верхнее шоссе. Начинало светать, деревья и море приобретали цвет. Мы свернули в лес, легли спать под соснами. Утро. Петр Иванович весел. Водка, выпитая в цветном духанчике, отлично подействовала, и на сегодня он поверил, что у него нет рака желудка. В татарской деревне мы не то пьем молоко, не то разговариваем с хозяевами и отдыхаем — осталось ощущение раннего утра, выбеленных стен, высокой террасы, пустынного шоссе. Мисхор. Макарьев и Зандберг в рабисовском санатории. Множество актерских лиц. Кто-то уплыл в море более часу назад и не возвращается. Пианист в детской панамке с лицом пожившего мальчика восклицает: «Их не видно! Они погибли!» И я с любопытством и страхом угадываю в его воплях извращенную радость. В верхних улицах Мисхора, в маленьком домике около мечети жили Уварова и Гаккель[82], на похоронах которого я был вчера, 1 июня 1953 года. Хотел было написать о нем в гробу, о гражданской панихиде, но ведь то, что в 27-м году он был жив и здоров, так же непреодолимо и верно. Он встретил нас ласково. Уварова — загадочно. Она имела сердце забывчивое, нрав капризный, и сама не знала, кто мы ей такие.