Иногда получали, иногда же девица сообщала, что писем нет, и всегда мне казалось в таких случаях, что она плохо смотрела. Вечер мы, как правило, проводили дома, и я иной раз выходил из садика на верхнюю тропинку, где росли кусты каперса, как объяснил мне Петр Иванович. Я бродил по тропинке и мечтал, и томился — у меня не было слов для того, чтобы передать черное небо, с детства знакомое, со звездами, имена которых я давно собирался узнать, но в последний миг лень не позволяла, пугала. Кричали, пилили в кустах и полыни кузнечики. Иной раз слышен был прибой — и перед всем этим стоял я и молчал. Впрочем, в этом мучительном желании ответить было своеобразное наслаждение, ощущение силы, не нашедшей выхода, но все-таки силы. Спускаясь с горы, встречался я с нашей цепной собакой, которая ночами бегала на свободе. Я каждый день после обеда кормил ее, и мы дружили. Иной раз она подымалась в гору, ко мне, стояла рядом и прислушивалась. Погода стояла все время хорошая, и, просыпаясь утром и видя солнечный луч, перерезающий комнату с плавающими пылинками, я испытывал радость без всякой примеси, полную надежды на чудо. Какого? Неизвестно. Только в результате я перерождался и начинал отлично работать. Открывались ставни. Мы умывались у родника или во всяком случае ледяной водой на улице и под крышей из виноградных листьев завтракали на террасе. К этому времени часто появлялся Эмер-Вали, старый татарин, седой, стройный, разговорчивый, но державшийся с достоинством. Он приносил сливы, груши, к концу месяца и виноград. Иногда он соглашался выпить с нами чаю, и я удивлялся изяществу его движений, завидному для меня с моими нескладными руками. От масла всегда отказывался, видимо, подозревая, что к нему может быть примешано свиное сало. Варенье брал охотно, признаваясь просто: «Сладкое люблю». По-русски говорил свободно, почти без ошибок, путал только мужской и женский род.