Не нашел я формы и для того, чтобы просто описывать, записывать свою жизнь день за днем. Я испытывал стыд и неловкость, впрочем, вероятно, объясняемые еще и тем, что упорно не хотел видеть, как тяжела моя жизнь, закрывал глаза на ее безобразие. Я говорю о семейной жизни моей. Как я мог писать о ней? И сейчас не поворачивается рука. Но я не мог писать и о «пятачке», или как его назвать, он не имел имени, где стояли киоски, — газетный, булочный, где торговал турок, меланхоличный, вежливый, киоск с минеральными водами, где восседала полная женщина, павильон, где продавали кефир, мадзун и прочее. Тут уж положено было одеваться. Московские актрисы, кажется, мхатовской студии, неизвестные дельцы с великолепными женами, студенты, военные, на всех смотрел я из моего плена, не находя сил, чтобы с ними познакомиться, не находя слов, чтобы их понять. Петр Иванович утверждал, что впечатления при всем своем разнообразии сливаются в одно целое, как борщ. Я готов был согласиться с ним, но не находил слов для определения целого. Иногда в толпе находились знакомые. Николай Васильевич Петров встретился нам у каштановой аллеи. Он казался и взрослым, и молодым, и я завидовал той легкости, с которой он жил. Вот он был понимаем и уважаем в том мире, который я презирал и жадно разглядывал, в мире «пятачка». И я почувствовал себя польщенным, когда он заговорил со мною как с равным. С «пятачка» шли мы обыкновенно на почту. К этому времени разбирали письма, пришедшие в Феодосию с утренним поездом. Мы получали их «до востребования» у окошечка.