Он ударился об землю с такой силой, что только пыль заклубилась.

Одноглазый оказался крепок, очень крепок, но даже для него такой удар был слишком сильным. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы прийти в себя, восстановить зрение и слух. Его еще немного корежило новое и не очень приятное ощущение. Он понял, что это такое. Боль. Особенно выражено это чувство было в правой нижней конечности, спине и затылке.

«Плечо». Он прислушался к нему. Нет. С «плечом» все в порядке, на удар оно почти никак не среагировало.

Боль. Боль он пережил бы спокойно, она для него являлась новым чувством и, может быть, даже интересным, если бы не конечность. С ней нужно разобраться. Но это после. Пока же Охотник лежал на спине и глядел в бездонное синее небо. Да, для него, рожденного, вернее, созданного под потолком, небо, безусловно, было чем-то особенным. Если бы он мог пугаться, он даже испугался бы от ощущения бесконечности. И на этом небе сияло белое, неровное, в короне своего сияния, пятно. Солнце. Одноглазый не знал, откуда ему это известно, но знал, что это оно и есть. Просто это было в нем заложено.

А еще там, в небе, плыло удивительное создание. Радужное, переливчатое, светлое, ослепительное и, конечно же, живое. В этом существе отражалось солнце, и оно сияло в небе, почти не уступая светилу. Так сияло, что у Охотника даже слеза навернулась на его единственный глаз. Это было что-то прекрасное, и по красоте, может быть, даже равное Бледной Госпоже. Нет, нет… Госпожа, конечно же, прекрасней, но то, что он сейчас видел, его тоже очень и очень впечатляло.

Боль тем временем и в спине, и в затылке уже утихла. Но вот нижняя конечность… Он, опираясь на землю, медленно сел и взглянул на ногу. Повреждение было значительным. Ступня оказалась вывернута внутрь, а из голени, чуть ниже колена, торчал розовый острый осколок кости. Из проколотого костью отверстия сочилась темная жидкость. Ему сразу стало ясно, что при таком расположении кости восстановление конечности попросту невозможно. Кость нужно было ввести внутрь ноги, состыковать ее концы для сращивания и дать конечности несколько часов покоя. Он все это знал, но вот его верхние конечности… Они не были приспособлены к такой тонкой работе. У него было всего по четыре пальца с мощными плоскими ногтями. Этими пальцами Охотник легко мог разрывать ткани других существ, мог быстро копать мягкий грунт, ломать и даже расщеплять дерево, но для хирургии они подходили плохо. Здесь не было тех неприятных существ, что служили Госпоже. Поэтому тут некому было ему помочь, и он начал вправлять кость сам – чем мог и как умел. Его серая, толстая и необыкновенно прочная кожа, служившая отличной защитой всем его внутренним органам, теперь только мешала. Пришлось приложить немалые усилия, вытягивать и выворачивать ногу, чтобы просто загнать кость внутрь голени. И это было еще не все. Теперь там, внутри, среди тканей, мышц, сосудов и сухожилий, нужно было состыковать концы сломанной кости. Сблизить их. На боль он не обращал внимания, но даже не будь боли, все равно это все равно оказывалось очень непростым делом. Кожа Одноглазого первый раз в его жизни покрылась испариной. Он тяжело сопел. Ему приходилось запускать в открытую рану свои толстые пальцы, нащупывать нужное положение костей. Да, это было непросто. Очень непросто. И длилось довольно долго. Но через некоторое время ему все-таки удалось правильно разместить обломки костей. Он не знал, что в таком положении их нужно как-то закрепить, но знал, что кости понадобится время, чтобы срастись. Время и покой.

Одноглазый вытянул ногу и решил оставаться на этом месте несколько часов, посидеть в неподвижности, пока кость «схватится». А там действовать по обстоятельствам.

С плечом все было в порядке. Большой кусок кожи на левом плече в виде правильного пентагона, каждый угол которого заканчивался серым и прочным, как железо, когтем, был частью его плоти, которая могла некоторое время жить сама по себе и даже на расстоянии сохраняла с хозяином невидимую связь. Плечо никак не пострадало от удара. Череп у него был крепок, как и костяк; если бы не нога, он уже мог бы приступить к охоте.

Одноглазому понравилось место, где он оказался. Тут было красиво. Охотник принюхался. Запахи. Его окружали сотни запахов: и отталкивающие, и манящие. Конечно, ничто здесь не пахло так же хорошо, как Госпожа, но запах Госпожи нельзя было ровнять с теми запахами, что сейчас доносил ему горячий ветерок. Это были совсем другие ароматы. От запаха Госпожи хотелось встать на колени и склонить голову. Следы, что оставила нога Госпожи, хотелось вылизывать, а от некоторых из местных запахов его пасть наполнялась слюной и начинал бурчать живот. Ему хотелось встать и посмотреть, что же это там так… приятно, так заманчиво пахнет.

Одноглазый решил обернуться, ну, насколько это позволяла нога, которую он старался теперь не беспокоить. Ему хотелось осмотреться. И первое, что он увидел у себя за спиной – это свисающие откуда-то сверху неприятные, рыхлые и липкие, тонкие куски, несомненно, живой ткани. И эти самые куски, извиваясь, быстро двигались к нему, при этом разлетаясь в разные стороны, чтобы охватить его со всех сторон. Липкие жгуты, на концах которых имелись расширения, похожие на человеческие ладони.

Одноглазый даже не успел удивиться, когда первые из них уже прилипли к его телу. Он только успел схватить один из таких жгутов…

Ту боль, которую он испытал при входе в этот мир, никак нельзя было сравнить с тем, что Одноглазый почувствовал сейчас.

Охотник был создан крепким, очень крепким. Он был готов ко многим превратностям этого мира, его кожа, на удивление прочная, надежно укрывала все его органы. Но даже через эту толстую, бугристую, серую кожу он почувствовал, как сильнейшие алкалоиды попадают в его организм и обжигают парализующей болью пораженные мышцы.

Одноглазый заревел, сам удивляясь своему голосу. А жгуты один за другим стали липнуть к нему, опутывать, закрепляясь на его коже и присосками, которые находились на «ладошках». И каждое их прикосновение обдавало его новой волной сильной боли. Он был создан охотником, это он должен был охотиться, а не на него. Одноглазый рассвирепел и от боли, и от того, что кто-то смеет воспринимать его как добычу. А еще от того, что эти липкие жгуты с присосками попытались его поднять, оторвать от земли, даже приподняли немного, побеспокоив поврежденную конечность. После этого шок от боли и неожиданности закончился, и Охотник начал сражаться.

Несмотря на обжигающую боль, он стал хватать эти жгуты руками и отрывать от себя. Но это было непросто, сами жгуты оказались не только липкими, но и скользкими, а присоски на ладошках сидели прочно. Ему, несмотря на его гигантскую силу, быстро удалось оторвать лишь одну «ладошку». Они выскальзывали из рук. А жгуты тянули и тянули его вверх, снова бередили ногу, но поднять, оторвать от земли не могли, а он, обезумев от дикой боли, стал помогать своим рукам зубами.

О! Оказывается, его крепкая шкура значительно снижала проникновение яда в организм, во рту боль была дикой, она, кажется, испепеляла его мозг, но от этого он еще больше свирепел и с рычанием рвал, рвал и рвал руками и зубами эти жгучие, липкие и крепкие ткани и оторвал четыре жгута. Когда жгуты стали рывками уходить в небо, он вырвал и пятую «ладошку». И только тогда поднял глаза… Если бы не боль в руках и шее, если бы не страшная боль и отек во рту, он, наверное, удивился бы, увидав, что от него в небо рывками улетает то самое удивительно-красивое, перламутровое и круглое существо, из которого свисали те самые страшные жгуты. Охотник тяжело дышал, глядя ему вслед. Непослушными пальцами он снова поправил ногу. Ей все-таки был нужен покой.

Света не могла успокоиться. А два ее пальца так и подергивало «электричеством». И подергивание начиналось как раз из тех двух черных точек, находящихся на кончиках безымянного и среднего пальцев левой руки, и уходило дальше в кисть.

Она, даже не подходя к окну, чувствовала, что машина так и стоит во дворе напротив парадной. Девочка собиралась сегодня мыть полы, но, налив воды в ведро, вылила ее обратно. Какая тут работа, если этот тип в машине не шел у Светы из головы? Она уже не знала, что и думать, но была уверена, что он зачем-то ее сторожит. Света перебирала и перебирала вероятные причины этой слежки, и ни одна из этих причин ей не нравилась от слова «совсем». На некоторое время она даже позабыла о голоде, который с недавних пор стал намного сильнее, чем раньше. И больше всего ее сейчас волновала мысль о том, что вскоре придется идти за братьями в детский сад. К тому времени уже стемнеет. Ну, допустим, она легко убежит от этой машины. Выскочит из парадной и сразу в арку, а за ней, через сто метров, детская площадка на полквартала, конечно, человек за ней не успеет, но вот обратно… Обратно ей придется идти с близнецами, а они не смогут бежать так же быстро, как Светлана, даже если их напугать. Ну что тут делать? Звонить папе? И что ему сказать? Что за ней следит гастарбайтер на старой машине? Ну, допустим, он отпросится с работы и придет домой, а завтра что делать? Нет, не годится… Это всего-навсего способ напугать папу. А у него в последнее время боли усилились, он и так пьет таблетки каждые четыре часа.

Может, попросить Иванову, пока она еще не ушла? И о чем ее попросить? Чтобы она подошла к машине, что стоит напротив парадной, чтобы потребовала у водителя уехать? Или что? Ну, допустим, он уедет, отъедет за угол. А дальше?

Да нет, Иванова тоже не вариант. Да и от одной мысли о том, как сиделка презрительно подожмет губы в случае, если Света ее о чем-то попросит, девочке становилось дурно.

Она взяла телефон. Уже не в первый раз. Может, полиция? Позвонить и сказать, что за ней следит гастарбайтер? Эта мысль казалась Свете самой разумной. Но опять же, она должна быть уверена, что этот тип следит именно за ней. Вернее, в этом-то она была уверена, но как в этом убедить полицейских? Девочка этого не знала.

В общем, она так и не решилась позвонить в полицию. А когда Иванова наконец ушла, села у мамы в комнате и притихла. И просидела так час, пока голод не победил страх и она не вышла на кухню поесть чего-нибудь. Правда, к тому времени пальцы уже почти не дергались, и Светлане стало казаться, что машина уехала. Она быстро заварила себе «доширак», бросила туда две сосиски, отрезала хлеба, а когда лапша настоялась, добавила в коробочку солидную порцию майонеза. Съела все за две минуты и… не наелась. Пришлось поставить чайник и выпить чашку чая с двумя бутербродами. Только после этого голод отступил.

«Ерунда, это от волнения».

Она и раньше, бывало, срывалась. Обычно перед соревнованиями. Тренер Татьяна Станиславовна, замечая это, резко выговаривала ей:

– Фомина, куда ты так жрешь? Салом зарасти хочешь? Имей в виду, буду взвешивать, если найду лишние двести грамм, поставлю на «сушку», кругов на двадцать.

Но сейчас аппетит девочку совсем не пугал, и на соревнованиях ей не бегать, да и жира за последнее время у нее под кожей почти не прибавлялось. Она за этим следила. Плечи, руки стали заметно мускулистее, чем были, а попа и бедра заметно выросли. Света, стоя пред зеркалом в ванной и разглядывая себя, думала, что лучше бы выросла грудь, чем попа. Впрочем, и с грудью у нее все было в порядке, уж получше, чем у многих девочек в классе. Она даже позабыла о старой машине у парадной. А тут вспомнила и решила проверить, на месте или нет? Тихонечко подошла к окну и из-за шторы, старясь не слишком ее шевелить, выглянула на улицу. Машины перед парадной не было. Света оглядела весь двор, мало ли… Нет, и во всем дворе ее не было видно. Слава богу. Зато начинало темнеть, в Петербурге в октябре начинает темнеть рано. Уже после пяти часов день перестает походить на день, вроде еще и не темно, но солнца уже не видно, даже если туч на небе не будет. А сейчас небо к тому же скрывали тучи. Свете очень, очень не хотелось сегодня выходить из тепла квартиры на дождь и ветер октябрьского Санкт-Петербурга, но нужно идти за братьями. Девочка пошла в мамину комнату и села в кресло. Тихо и привычно шуршали приборы обеспечения жизнедеятельности. Если им верить, с мамой все было в порядке: и давление, и пульс. Мама казалась спокойной. Если бы не желтизна на лице, можно было бы подумать, что она спит. Тут, с мамой, было спокойно. С мамой всегда спокойно. А за братьями нужно идти еще только часа через полтора. Света поджала ноги в кресле. Полтора часа – это очень, очень много.

Кто-то опять смотрел ей в спину.

«Как же так?! Машины же нигде нет!» Света перешла на бег и, не разбирая дороги, прямо по лужам побежала к детскому садику. Ей нужно было пересечь большую детскую площадку, и сразу за ней стоял дом, в нем арка, из нее направо, и вторая парадная – это вход в детский сад. Через минуту Света уже будет в безопасности, просто не нужно останавливаться.

Пальцы и затылок не давали ей забыть о том, что кто-то смотрит на нее сзади. Света не удержалась, немного притормозила и оглянулась. Площадка была хорошо освещена, и через нее вслед за девочкой быстро шел всего один человек. Невысокий мужчина, на голове у него был капюшон, а глаза опущены к телефону, который он нес в руке. Но Светлана ни на секунду не усомнилась в том, что это именно он смотрел на нее, смотрел ей в спину хотя бы потому, что больше на площадке под дождем никого не было. Никого, только она и этот невысокий мужчина в капюшоне. Девочка, не задерживая на нем взгляда, поискала глазами знакомую фигуру. Ох, как бы ей хотелось сейчас увидеть высокую женщину в светлом плаще, платке и солнцезащитных очках, но ее не было.

«Ну и где эта Элегантная Дама, когда она так нужна, от дессы она меня защитила, а от этого? Или этот не десса? И от него она меня защищать не будет?» Светлана поняла, что лучше это не выяснять, а побыстрее уносить отсюда ноги.