Но и Майе Плисецкой такая большая родня благодатной радости не принесла. Родственники оказались богаты не только талантами.

«Ты, Майя, оскорбила родных. Их нет. Они уже не могут причитать. Даже в тряпочку. Поэтому комментарии к твоей книге (которую считал бы хорошей, если бы ты совсем не касалась родных) подписываю и от их имени. Они были бы со мной согласны.

Азарий, Маттаний, Рахиль, Асаф, Эля, Нуля, Нодя.

25.08.94».

Родной дядя Александр Мессерер написал Майе не сразу. Раздумывал или, может быть, не решался. В итоге получился манифест. Таким сильным будет его возмущение.

К письму, написанному от руки, Александр (Аминадав) Мессерер приложит несколько печатных листов комментариев, словно набранных для печати. Может, хотел где-то опубликовать. И вот теперь это письмо впервые опубликовано. По их тону видно, что это один большой жгучий родственный упрёк: «Майя, как же ты могла? Мы ведь не чужие».

Могла. Характер такой. Иначе не была бы сама собой. В невероятной по силе эмоций и откровений книге «Я, Майя Плисецкая…» она выпалит правду-матку в лицо всем.

Не пожалеет и родственников. Кого-то вспомнит добрым словом, с любовью, а кого-то ославит, заклеймит. Первые – возрадуются, что их имя вписано в историю светлой краской, вторые – онемеют от возмущения, не в силах что-либо изменить. А больше всех возмутятся те, кого она не посчитала нужным даже упомянуть. Как младший брат Азарий, который с обидой напишет об этом через много лет уже в собственных мемуарах.

Что же такого узнали о себе родственники?

Александр утверждал, что родным языком для семьи Мессерер был не литовский, как написала Майя, а русский. Литва входила в состав Российской империи.

Разве на такое обижаются?! Майя Михайловна появилась на свет в Москве и не могла помнить, в отличие от дяди, те времена. А дедушка с бабушкой действительно жили в Вильно, да и мама Рахиль там родилась. Слегка напутала с языком, но такое бывает не только с великими.

Однако не это больше всего задело за живое.

Приведу дословно воспалённые строки из комментария дяди Александра к книге Плисецкой «Я, Майя Плисецкая…».

Страница 21:

«У матери “пунктик”! Майя думает, что читатель, к которому она часто обращается, поймёт и поддержит её отношение к матери. На самом деле всех, кроме Щедрина, будет шокировать это словечко, такое пренебрежение, неуважение к матери.

Здесь же Майя клевещет на своего отца. Будто его раздражала любовь матери к родным и их обилие. Наоборот, его очень радовало, что у Мессереров и Плисецких большие семьи, он очень внимательно, с любовью относился ко всем родным, рад был, когда все Мессереры собирались у него. А бывало это очень часто и в Москве – у Сретенских Ворот, а затем в Гагаринском переулке, и на дачах – в Домодедове, Серебряном Бору, селе Крылатском, в Химках, Малаховке, Загорянке. Если бы он не хотел близости родственников, то при его твёрдом характере он быстро бы их отвадил. Он не был мягкотелым человеком, не могущим противиться нашествию родственников или желанию жены. Он с удовольствием проводил свободное время со всеми нами – от старшего Азария до меня.

Да и сама Майя в те времена любила родных. Очень любила Миту, обожала Асафа, как танцовщика, любила Элю, которая ей пела и рассказывала старинные сказки, меня – я с ней играл и гулял (я на 9,5 лет старше её), Эммануила, который её двухлетнюю спас от неминуемого падения из окна четвёртого этажа.

Таким образом, родственникофобия Майи – не наследственная болезнь, а благоприобретённая и весьма усиленная влиянием Щедрина».

Страница 18, первый абзац:

«Л. Ю. Брик считала большим изъяном “молодой” многочисленность родни. А вот Лев Толстой, как известно, был счастлив тем, что у него много родственников. Ко всем был он внимателен и благожелателен, с удовольствием общался с ними».

Страница 12, второй абзац:

«Майя вспоминает, что её, маленькую, трепали за щёчку, приставали к ней. Это могли делать только редко видевшие её дальние знакомые. Среди наших многочисленных родственников это не было принято. Никто так не делал. Например, мои “приставания” (когда ей было четыре-пять лет, а мне четырнадцать-пятнадцать) заключались в том, что я поднимал её и с размаху бросал на подушки. При этом она визжала от восторга и, задыхаясь, кричала: “Ещё и ещё!”»

Страница 24:

«Отец не был рыжеватым. Настоящей шатен. Майя совсем на него непохожа».

Страница 26:

«Файер и Тарасова правильно делали, что не упоминали о своих заграничных родных. Майя тоже ни в одной анкете не писала о своих американских родственниках. Наоборот, всегда писала: “Родственников за границей не имею”. Так все делали. И нечего причислять себя к “смельчакам”, которых ждала суровая кара».

Страница 27:

«“Дети и внуки ленинградских тёток в брежневские времена врассыпную бежали от американских родственников”. Можно подумать, что Майя принимала их».

Страницы 60–61:

«“Я получила разрешение навестить маму и отправилась одна”. Неправда! Не одна, тринадцатилетняя, а со мной, 23-летним. Никакого разрешения не требовалось: Рахиль с Азариком были уже не в лагере, а в ссылке, на “вольном” поселении в Чимкенте. Мой брат Эммануил взял нам билеты (никакой орденской книжки не нужно было), и мы поехали. Деньги были у меня в потайном кармане, а 50 руб. в заднем кармане брюк. Их у меня тоже вытащили, когда мы входили в трамвай “А” у Сретенских Ворот, чтобы проехать одну остановку до Кировских, где пересесть на метро и ехать на Казанский вокзал».

Страница 68, шестая строка:

«“Помогли хлопоты”. Чьи? Майины, что ли, пятнадцатилетней школьницы? Хлопоты Миты и Асафа».

Страница 75:

«Абсолютно, мягко говоря, неправда. В очередях не Майя стояла, а я. Всё, о чём она здесь пишет (номера на ладонях, километровые очереди), было моей заботой. Я приехал в Свердловск в октябре 1941 г. и все два года эвакуации мы жили вместе, в одной комнате – Рахиль, Майя, Алик, Азарик и я. Кроме “отоваривания” карточек и тому подобное я раз в две недели ездил в Билимбай и привозил оттуда на санках и поезде картошку, чем мы в основном и питались все пятеро.

Майя даже не упоминает обо мне в Свердловске. Бог с ней, это её дело. Но приписать себе то, что делал я?! Она и карточек в руках не держала, всегда были они у меня.

Билеты в театр она не покупала. Не стояла за ними в очереди. В театре были знакомые, и она там занималась в балетном классе, у неё был пропуск в театр».

Страница 82, третья строка:

«“Надо было одеваться, кормиться и помогать братьям”. В те первые годы работы Майи в театре вся семья была на иждивении Миты, вплоть до того времени, когда Майе назначили балеринский оклад».

Страница 201:

«“Шура Красногорова”. Человека с таким именем не существует. Есть у Майи “главная” поклонница (с сороковых годов до сегодняшнего времени) Шура Ройтберг. Но Майя не переносит, боится, стесняется, не хочет ничего еврейского на людях, поэтому в своей книге она “перевела” фамилию Ройтберг с немецко-еврейского идиша на русский: ройт, rot – красный, berg – гора. Сочинила вместо Ройтберг “Красногорова”. Ну как охарактеризовать это? Только из уважения к читателю не буду писать нехороших слов. А следовало бы.

Где же, Майя, твоя гордость, о которой ты не единожды говоришь в своей книге?! (“Я гордая”, “Гордость не позволила”.)

Гордый человек не тот, кто кричит “я гордый”, а тот, кто ведёт себя всегда достойно. Гордость и самовлюблённость не одно и то же.

В этой связи обращает на себя внимание, что своего “малолетнего брата”, “младшего братишку” Майя ни разу не назвала по имени. Средний брат – Александр, Алик, а младший – без имени. Тут дело в том, что у младшего еврейское имя – Азарий. А ведь у Майиных деда и бабушки родной язык литовский. Как тут не вспомнишь Жириновского, у которого папа – юрист. Думается, что по той же причине не упоминается имя бабушки – Сима Моисеевна. Уж очень не по-литовски звучит».

Страница 434, вторая строка снизу:

«Об испанском художнике спектакля “Мария Стюарт” хоть и одна всего фраза, но ёмкая, прекрасно характеризующая художника и его работу. А о художнике “Кармен-сюиты” Борисе Мессерере – лишь “Боря заканчивал ажурный макет”».

Страница 343:

«Хороший, плохой? Красно-чёрно-жёлтый. А ведь сценография и костюмы “Кармен-сюиты” талантливейшие, на том же художественном уровне, что и хореография, и музыка. И прославился Борис Мессерер своими постановками балетов и драматических спектаклей в России не меньше, чем Хуго де Ана в Испании. Но Боря же родственник…»

Безусловно, дядя Майи явно перебарщивал в оценках, не выбирал выражений, настолько обида застила глаза, а гневные эмоции переполняли.

Лондонской тётки Суламифи Мессерер в этом списке «оскорблённой родни» не будет, хотя ей досталось едва ли не больше всех. Но обиду она затаит. И даже немного отомстит, что ли. В своих мемуарах, которые увидят свет позже откровений Плисецкой, нет-нет да и обозначит, что если бы не она, Суламифь Мессерер, то ещё не известно, кем бы стала Майя. Тётя действительно в судьбе Плисецкой сыграла немалую роль. Какую – об этом расскажу позже.

Младший брат Азарий тоже не подписался под письмом дяди Александра. Хотя имел законное право обидеться. В книге сестры он фигурирует просто как младший братик. А ведь именно Азарий держал связь с Альберто Алонсо, когда задумывалась «Кармен». Кубинский балетмейстер на нём и его партнёрше опробовал свои прикидки будущего балета с Майей. Азарий жил тогда в Гаване и работал в кубинском балете, даже танцевал с сестрой знаменитого хореографа.

А может, Майя Михайловна так и не смогла простить брату того, что, когда нужно было переезжать на новую квартиру, Азарий, по её словам, не забрал архив балерины, бросил какие-то картины и вещи. Не смог, забыл, не успел – непонятно. А дом быстро снесли. Её самой в Москве в тот момент не было. В том архиве как раз было много из того, что относилось к первой половине её творческой деятельности.

Но это была не первая их ссора.

Азарий окажется рядом с Майей, когда она по приглашению испанской королевы стала руководителем Национальной балетной труппы, чтобы помочь старшей сестре справиться с новым делом. Всё-таки танцевать и руководить – это разные профессии. А судя по мемуарам балерины, его как будто там и не было. Они ведь в итоге в Мадриде сильно разругались.

Как пишет в своей книге сам Азарий Плисецкий, «…охлаждение в отношениях с Майей после Испании продолжалось еще некоторое время, но в конце концов сменилось сближением, ведь после ухода из жизни Алика и мамы мы были друг для друга самыми родными людьми».

Азарий Михайлович приезжал в Москву из Лозанны, где он живёт, несмотря на свои восемьдесят восемь, немного работает в труппе Бежара. Мы встречались. И договорились даже поговорить обо всём. Встреча была назначена на утро. А поздно вечером, почти ночью, он написал, что «…вопросы предполагают длительные объяснения, в которые я не хочу вдаваться и полемизировать с Вами. Сожалею, если разочаровал Вас». В общем, не хочет возвращаться в прошлое. И отменил интервью.

Да, конечно, кровная обида родни на Майю была сильной и большой. Родственников по-человечески можно понять. Их выставили напоказ. Или, наоборот, как модно говорить, «отменили». Но стала ли Майя Плисецкая от этого менее великой? Ведь её ценили, любили, внесли в историю навсегда вовсе не за отношения с родными – хотя это, конечно, может отравить жизнь, а может украсить.

Родня умела выставлять своей великой родственнице счёт. И не раз. Справедливо и не очень. Как сказал мне при встрече Борис Мессерер, у Майи была такая ослепительная жизнь (так им казалось со стороны!), что многим сородичам тоже хотелось погреться под этим солнцем. Они считали, что это и их жизнь тоже.

Плисецкая всю жизнь жила под прицелом своих родственников. И это действительно был её крест.