«Миша был вызван в Москву, арестован в ночь на 30 апреля 1937 года. Нашла его в “мясорубке” Лефортове. Потом перестали принимать передачи. На розыск, в какой тюрьме, получила ответ – десять лет без права переписки. В дальнейшем сообщали, что, мол, умер в 1941 году в лагере», – из рассказа Рахили, жены Михаила Плисецкого.

Больше выяснить ничего не удавалось. Ни в органах НКВД, ни в госструктурах, ни среди многочисленных знакомых. Как будто все сговорились, – а муж был не последний человек, крупный государственный руководитель. Тем тревожнее было на душе. Но Рахиль продолжала биться о неприступную стену молчания. И всё боялась, что родит раньше времени. Она была беременна третьим ребёнком – Азариком.

Предчувствие беды появилось почти два года назад. Летом 1935 года Михаила Плисецкого срочно вызвали в Москву. Вначале казалось, что просто повысили, и это хорошо. Назначили на солидную должность в «Арктикугле». Дали новую квартиру в Гагаринском переулке, чёрную «эмку» с персональным водителем. Даже приказом наркома угольной промышленности отметили за хорошую работу. Он пропадал на службе сутками. Майя тем временем бегала в балетную школу на Пушечной, переживая за свои батманы и арабески. Радоваться бы, что жизнь становится всё лучше.

Но отец был как-то невесел. А однажды вернулся раньше времени домой совсем угрюмый. Лёг прямо в одежде на кровать, молча уставился в потолок. Майя подошла, присела рядом:

– Тебе нездоровится, папа?

– Меня выгнали из партии, дочка.

А вскоре его уволили с работы. Он осунулся, почернел. Почти не брился. Рахиль места себе не находила, но утешить не получалось. Муж ушёл в себя.

Близился Первомай. Михаила куда-то вызвали, домой он вернулся повеселевшим. Оказалось, дали гостевые билеты на Красную площадь, где должна была пройти первомайская демонстрация. Ура! Майя тут же бросилась к матери выбирать платье…

Но платье не понадобилось.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Это было 30 апреля 1937 года. На рассвете, за несколько часов до Первомая, под самое утро, часов в пять, лестница заскрипела под чугунной тяжестью внезапных шагов. Отца пришли арестовывать. Эти аресты на рассвете теперь уже многократно описаны в литературе, сыграны в кино, на театральной сцене. Но прожить это самой, поверьте, очень страшно. Незнакомые люди. Грубость. Обыск. Весь дом вверх дном. Ревущая, цепляющаяся, беременная – с пузом, растрёпанная мать. Надрывно кричащий, разбуженный, спросонья, маленький братец. Одевающийся дрожащими руками, белый, как снег, отец. Ему неловко. Отрешённые лица соседей. Разухабистая понята`я с зажжённой папиросой в зубах дворничиха Варвара, не упускающая случая подольстить властям (скорее бы вас всех перестреляли, сволочи проклятые, враги народа). И я, одиннадцатилетняя, худосочная, напуганная, плохо понимающая, что, собственно, происходит, с арабесками и аттитюдами в детской башке. С десяток раз примерившая перед зеркалом свой новый первомайский наряд на Красную площадь, который предстояло надеть на себя через какие-то три-четыре часа. Надеющаяся, что это ненадолго, какие-то несколько дней, и жизнь вернётся в привычное русло. И отец, старающийся меня утешить, – всё образуется. И последнее, что я слышу из уст отца, перед тем как дверь за ним захлопнется навсегда: “Слава богу, наконец-то разберутся…”».

Таким на всю жизнь запомнит она страшное апрельское утро. И никогда этого не простит Сталину.

С Михаилом Плисецким, как он и верил, разобрались. «За шпионаж, вредительство и участие в антисоветской террористической организации», сфабриковав дело по ложному доносу, управляющего трестом «Арктикуголь» Главсевморпути расстреляли.

В страшном 1937 году с «врагами народа» разбирались только так. Иногда отправляли по этапу. Но Михаил Плисецкий был крупной фигурой. Член ВКП(б) с 1919 года, работал даже в Кремле: «змея, пригретая на партийной груди…» Для демонстрации эффективной борьбы с «врагами народа» именно такие и требовались.

А потом пришли и за Рахилью: так была устроена машина репрессий. Жену Михаила взяли почти через год – 28 марта 1938-го, когда сыну Азарию было восемь месяцев. Вместе с сыном они провели полтора месяца в Бутырке.

У Азария Плисецкого хранится записка, написанная рукой Рахили: стихи на мотив песни «Моя мама шансонетка»:

Эту песню она без конца пела крохотному сыну, убаюкивая его и хоть как-то утешая себя.

Потом будет долгая и тяжёлая дорога в товарном вагоне, когда жена Плисецкого получит срок: восемь лет трудовых лагерей. Везли в вагоне для скота, без рессор, вместе с уголовницами, от них Рахиль узнала, куда везут. В Казахстан.

А дальше начинается невероятная история вызволения: не чудесная, а именно невероятная. Чтобы сложился этот спасительный пазл, звёздам понадобилось правильно сойтись не раз и не два.

Узнав по дороге о месте назначения, Рахиль на бумажке, которую давали для туалета, обгорелой спичкой написала:

«Дорогие мои!

Азарий со мной. Мне дали восемь лет ни за что. Мы стоим на сортировочной станции полтора месяца. Условия более чем тяжёлые. Едем в Казахстан».

Хлебом склеила «секретку». Адрес: «Москва, Асафу Мессереру».

С Азариком на руках смотрела в окно, ждала полустанок. Увидела стрелочниц. Бросила через зарешечённое окошко письмо. Одна женщина отвернулась. Рахиль, глазами показав на упавшее письмо, кивнула второй. И по её взгляду увидела, что та всё поняла. Поезд тронулся.

Звучит неправдоподобно, но письмо попало в руки Асафу! Родные наконец узнали, куда отправили Рахиль с сыном. И как вспоминала Суламифь Мессерер, она тут же стала думать, как вытащить сестру из лагеря. Повезло: очень вовремя её, известную балерину, наградили орденом Почёта. Прямо в разгар репрессий 1937 года. Судьба всегда иронична. С новеньким орденом на груди артистка бросилась по высоким и не очень кабинетам. Уповала на одно: у сестры совсем маленький ребёнок, не выживет! Разжалобить, правда, получалось не сильно, да и просто боялись связываться. Не успеешь оглянуться, сам окажешься «шпионом». Но добрые люди бывают везде – даже в самое тяжёлое время. Суламифь наконец отправилась в Казахстан, в Акмолинск. Причём она признавалась: верхом абсурда было то, что ехала в лагерь жён изменников родины в мягком вагоне. С комфортом – в страну слёз.

Начальник лагеря оказался любителем искусства и разрешил пятнадцатиминутное свидание. Весь лагерь прильнул к проволоке, когда Суламифь и Рахиль встретились. Азарику был уже год и восемь месяцев. Но забрать его не удалось. Рахиль считалась кормящей матерью: лагерное начальство освобождало её от тяжёлых работ. Мать спасала сына, а сын спасал мать. Так и выживали в лагере. К счастью, Суламифь сумела добиться у начальника АЛЖИРа разрешения на продуктовые посылки.

Но не покидала мысль, что Рахиль с ребёнком надо всё-таки вытаскивать из лагеря, не выживут они, не продержатся там восемь лет. Бесконечно обсуждали с Асафом: к кому кидаться с просьбой, кого умолять?

И тут вновь сошлись обстоятельства. Известных артистов периодически приглашали выступить в клубе НКВД. В том числе – и из Большого театра: от клуба он был совсем недалеко. И надо же случиться везению: Асаф Мессерер сидел в зале рядом с секретарём Всеволода Меркулова, наркома государственной безопасности СССР. Отступать было некуда. Другой такой возможности не будет. Асаф решился и попросил: необходимо попасть с личным вопросом на приём к Меркулову. И сразу же оговорился, что придёт не он, а сестра. Суламифь Михайловна, конечно же, потом не раз попеняет брату, что он герой только на сцене, а в жизни – робкий и тихий. Так что родственное выяснение отношений – это вполне семейный стиль.

На удивление, нарком Всеволод Меркулов не только принял прима-балерину, но дал указание перевести Рахиль с сыном из лагеря в Чимкент, на вольное поселение. Срок, правда, остался прежним – восемь лет. Но всё же это был прорыв!

Суламифь сама отвезла сестру в Чимкент, сняла жильё – мазанку: выбирать было особо не из чего. Обязательно дважды в месяц надо было отмечаться в милиции. Рахиль начала давать уроки танца в местном клубе. Здесь выступит и Майя, приехав проведать мать. Именно Рахиль настоит, чтобы дочка танцевала. Вот как описывала Майя своё первое выступление перед совершенно чужой публикой, которая даже не очень понимала, что же такое – этот самый балет.

«Какой-то понурый ссыльный играл мне на аккордеоне попурри из балетов Чайковского. Я импровизировала, вставала на пальцы, ломала торс, чередовала арабески. Туманное предвосхищение будущего “Умирающего лебедя”, но в ссыльном чимкентском варианте, под аккордеон. Успех сорвала».

В Чимкенте Рахиль с сыном провели полтора года. И за несколько месяцев до начала Великой Отечественной вернулись в Москву. Поселились у Суламифи, больше было негде. Майя тоже там жила. Так и разместились табором.

Красавица Рахиль, которой тогда не было и сорока, никогда больше не выйдет замуж. Всё своё время, всю свою жизнь посвятит детям. Вырастит трёх солистов балета. Двух сыновей и старшую дочь, обожаемую Майю.

А бесконечные мысли о муже всё это время исчезали в душной неизвестности. Долгие годы узнать что-то было совершенно невозможно. Наконец, в разгар перестройки, в 1989 году, когда грянули гласность и открытость, с помощью Александра и Азария она оформила документы и отправила запрос в КГБ. Ответ пришёл неожиданно быстро, как будто не было полувекового ожидания.

Письмо Военной коллегии Верховного суда Союза ССР от 13 декабря 1989 г. номер 4Н-0109-56ЖА.

«Рахиль Михайловна!

На Ваш запрос сообщаю: Плисецкий Михаил Эммануилович 1899 г. рождения, член ВКП(б) с 1919 г., до ареста управляющий трестом “Aртикуголь” Главсевморпути, был необоснованно осуждён 8 января 1938 г. к расстрелу по ложному обвинению в шпионаже, во вредительстве и в участии в антисоветской террористической организации. Приговор был приведён в исполнение. Вероятнее всего, это произошло немедленно после вынесения приговора 8 января 1938 г. Проведённой в 1955-м – 56-м годах дополнительной проверкой было установлено, что Плисецкий М. Э. был осуждён необоснованно.

3 марта 1956 г. он был посмертно реабилитирован определением Военной коллегии Верховного суда СССР за отсутствием состава преступления. В ходе дополнительной проверки было установлено, что сотрудники НКВД Решетов и Ярцев, проводившие следствие по делу Плисецкого, были впоследствии осуждены за антисоветскую деятельность и фальсификацию уголовных дел.

Большими сведениями по интересующим Вас вопросам не располагаю. Прекращённое дело хранится в КГБ СССР, Москва, куда Вы можете обратиться с аналогичным запросом. Искренние соболезнования».

Подробности того, как всё происходило, удалось найти в журнале «Русский вестник Шпицбергена» (есть такой до сих пор). Судя по всему, публикация сделана по материалам дела. В январе 2018 года исполнилось 80 лет, как был репрессирован Михаил Плисецкий.

На архипелаге Шпицберген Россия по-прежнему добывает уголь, здесь живут российские шахтёры. Есть музей, где берегут память о Михаиле Плисецком, который работал в «Арктикугле» в 1932–1936 годах начальником рудников и управляющим трестом. Это были первые годы освоения советских рудников. Летом 1934 года Плисецкий с семьёй ездил в отпуск в Москву. А на это время пригласил на работу своего давнего знакомого Ричарда Пикеля, назначив его на должность директора учебного комбината. Наверное, этого не надо было делать. Но Плисецкий был нормальным, честным коммунистом. Верил людям.

За Пикелем тянулся шлейф видного «оппозиционера», в 1924–1926 годах он заведовал секретариатом председателя Исполкома Коминтерна Зиновьева, который с 1925 года принадлежал к «новой ленинградской оппозиции», с 1926-го – объединённой «оппозиции». Приезд Пикеля на остров, конечно, не остался незамеченным. У Плисецкого не заладились отношения с парторгом треста «Арктикуголь», который направил в 1935 году в Москву телеграмму, в ней он категорически настаивал на немедленном отзыве Плисецкого и недопущении его «вмешательства» в дела треста. Кроме того, в ЦК ВКП(б), НКВД СССР, прокуратуру, ЦК комсомола поступали заявления о том, что на Шпицбергене якобы появилась «контрреволюционная троцкистская организация», создававшая искусственные трудности в освоении шахт, монтаже оборудования, составлявшая заниженные планы по добыче угля. В общем, традиционные для того времени обвинения-доносы.

Летом 1935 года Плисецкого вызвали в Москву. Он опасался, что последуют оргвыводы, однако неожиданно всё завершилось внешне благоприятно. Плисецкий был назначен начальником горной геологической экспедиции бухты «Угольная» Главсевморпути при Совнаркоме СССР. Казалось, ничего не предвещало никаких репрессий. Казалось тем, кто не знал ситуации изнутри.

Уже раскручивался маховик, чтобы причислить Плисецкого к «врагам народа». В течение 1936 года сотрудник НКВД собирал информацию, которая могла бы скомпрометировать Плисецкого: опрашивали лиц, недовольных условиями труда и действиями администрации рудников на Шпицбергене и сообщавших о «преступных действиях» руководящего состава. Партийные активисты обращали внимание на дружбу Плисецкого с оппозиционером Пикелем. 19 августа 1936 года в Москве Военная коллегия Верховного суда СССР на открытом судебном заседании рассмотрела дело о так называемом антисоветском объединённом троцкистско-зиновьевском центре в отношении шестнадцати подсудимых. В числе обвиняемых был и Пикель. Все подсудимые были приговорены к высшей мере наказания. 25 августа приговор был приведён в исполнение. Ждать, когда возьмутся за Михаила Плисецкого, оставалось недолго. Вскоре последовало исключение Плисецкого из партии за связь с «контрреволюционным троцкистско-зиновьевским террористическим центром». Обвинений, основанных на неподтверждённых заявлениях недоброжелателей, оказалось достаточно, чтобы принять решение о задержании, обысках и помещении Плисецкого под стражу.

30 апреля 1937 года был подписан ордер на арест Михаила Плисецкого. У арестованного дома оставались беременная жена Рахиль, дочка Майя, которой было 11 лет, и шестилетний сын Александр. Начались допросы. Следователь добивался от Плисецкого необходимых показаний, но он не признавал своей вины. Он вообще не понимал, что происходит. Тем не менее 11 мая 1937 года Плисецкому было предъявлено обвинение в «шпионской диверсионной работе» и в участии в проведении диверсионных актов, вызвавших аварии и взрывы на шахтах, электростанциях, пожары, гибель рабочих. Кроме того, он обвинялся в участии в террористической троцкистской группе.

Михаил Плисецкий находился под мощным психологическим и физическим давлением. У него как раз родился сын. Следователь и это использовал, только бы получить признание. Надеясь облегчить свою участь, он по рекомендации следователя признал свою вину: связь с германской разведкой, создание на Шпицбергене «антисоветской диверсионно-шпионской организации».

8 января 1938 года Военная коллегия Верховного суда рассмотрела в особом порядке (без приглашения защитника, свидетелей, прокурора) дело в отношении Плисецкого. Следуя всё тем же «добрым» советам следователей, надеясь на снисходительность суда, Плисецкий во время судебного заседания подтвердил показания, данные им на предварительном следствии, и признал себя виновным. Таким образом, его участь была решена. Военная коллегия Верховного суда признала его виновным и приговорила к высшей мере наказания. Приговор, не подлежавший обжалованию и не допускавший подачи ходатайства о помиловании, был приведён в исполнение в тот же день. Предположительно, место захоронения Михаила Плисецкого – территория бывшего совхоза НКВД «Коммунарка» Московской области.

После смерти Сталина начался пересмотр уголовных дел жертв политических репрессий. Проверкой обоснованности осуждения бывшего рудоуправляющего советской концессии на Шпицбергене Михаила Плисецкого занималась Главная военная прокуратура, которая пришла к выводу, что в действиях Плисецкого не было чего-либо предосудительного и антигосударственного. План добычи угля выполнялся и перевыполнялся, умышленных аварий и катастроф не было, антисоветских разговоров он не вёл. Никто из допрошенных свидетелей не знал о существовании на шахте антисоветской шпионской организации.

3 марта 1956 года Военная коллегия Верховного суда СССР рассмотрела протест Главной военной прокуратуры на решение об осуждении Плисецкого в 1938 году, признала его невиновным и реабилитировала посмертно.

Можно себе представить, какой болью отозвалось в сердце Рахили Михайловны запоздалое раскаяние государства. Она-то ни на минуту не сомневалась, что муж ни в чём не виноват. Слишком хорошо знала своего Мишу, коммуниста до последней капли крови. Даже в житейских ситуациях. Норвежцы подарили советскому консулу перед Новым годом ящик апельсинов. Рахиль спросила, можно ли оставить их для Майи с Аликом? Он так посмотрел на неё, что она пожалела о просьбе. Апельсины отдали в клуб для детей шахтёров. А уж мысль остаться в Норвегии, где они фактически тогда жили, ему и в голову не могла прийти!

Матери Майи ещё повезло. Её не расстреляли, как мужа. Но отсидела в лагере. Безо всякой вины.

Тогда, в 1938-м, об исчезновении матери Майе долго не будут говорить. Чтобы племянница сильно не тосковала по родителям, Суламифь ходила на почтамт и отправляла ей телеграммы от имени Рахили. И девочка долгое время будет верить, что эти сообщения – действительно от уехавшей мамы.

Вообще родственники сделали невероятно много, чтобы после ареста родителей Майя с братом не попали в детдом, а Рахиль с сыном смогли вернуться из лагеря. Однако Майя Михайловна в своей книге обронила, что, когда отца арестовывали и мать осталась одна с детьми, «родственники причитали, но в тряпочку». Потом она, как часто с ней бывало, сожалела о вырвавшейся фразе, но было поздно.

Продолжим цитировать комментарии Александра Мессерера.

Страница 25:

«“Родственники причитали, но в тряпочку”. Что она хочет этим сказать?! Надо было кричать? Идти в НКВД, правительство, в газеты? Требовать немедленного освобождения? После ареста Плисецкого все мы не оставляли Рахиль ни на один день. И Мита, и Маттаний, и Эля, и я стали бывать у неё ещё чаще, чем раньше. Ежедневно кто-нибудь был. При аресте Рахили и обыске присутствовала Мита. Если бы не “в тряпочку”, то отцу это не помогло бы, но Мита и Асаф не смогли бы уже писать просьбы Берии и Сталину о Рахили с Азариком. Разве что из Воркуты или Магадана.

Сначала в 1937 году был арестован и расстрелян (семья тогда ещё не знала об этом) её отец. А потом выслана в лагерь для жён “врагов народа” и мать Плисецкой с маленьким родившимся сыном. Чтобы спасти девочку от детдома, её удочерила родная тётя Суламифь, прима Большого театра, лауреат Сталинской премии. Не убоялась обвинений в связях с “врагами народа”. Как и дядя Асаф, усыновивший старшего брата Майи Александра. Как бы сложилась их судьба, попади они с клеймом “детей врага народа” в детдом, неизвестно, но, скорее всего, даже если бы выжили, затерялись бы навсегда».

Александра Мессерера не просто колотило от неточных и несправедливых, на его взгляд, оценок Майи в её воспоминаниях. Особенно по поводу отца. Он изучал дело Михаила Плисецкого. Он добивался реабилитации. А знаменитая племянница, получается, не оценила. Ни слова об этом в своей книге. Вот оно, фамильное непреклонное стремление доказать, кто есть кто.

«К счастью, при всей вездесущности НКВД бывало, что его правая рука не знала, что делает левая. Следователи Решетов и Ярцев, пытавшие Михаила Эммануиловича Плисецкого, очевидно, не знали, что его родной брат – американец, поэтому ни в одном допросе (я читал это дело) не шла речь о связи с американцами. “Шпионаж” выколачивали из командировки Плисецкого в Берлин в 1927 году, где его якобы завербовал родственник Троцкого – агент германской спецслужбы.

Так что линия НКВД – американские родственники – репрессии – вымышленная. К аресту и расстрелу Плисецкого, аресту, лагерю и ссылке Рахили наличие родственников в Америке никакого отношения не имело.

Также ни в одном партийном разбирательстве, где Плисецкому тыкали связями с Пикелем и другими, о родственниках за границей не было сказано ни слова. Не знали!»

Страница 35, седьмая строка:

«Пикель был секретарём Зиновьева, а не Троцкого».

Страница 35, девятая строка снизу:

«“Я сама наткнулась на эти два имени в бумаге с реабилитацией”. Где наткнулась? В архивах? В КГБ? Может быть, Майя занималась реабилитацией? Хлопотала о документах? Нет и нет!

Писал и ходил в КГБ я, а не она. Я писал и ходил в Военную коллегию Верховного суда. Я писал в Казахстан, в Алма-Ату, Акмолинск, Актюбинск, я откопал документы, я принёс их Рахили, а она кое-что из них дала прочесть Майе. Вот так Майя и “наткнулась”. И ещё: фамилий Рогожин и Рагожан в этих документах нет. Нет их в деле Плисецкого, которое я два дня читал и конспектировал в КГБ. Всё домыслила, чтобы было интересно, как в “водевиле”. Но зря старалась. Фамилии не имеют никакого значения. Плисецкого расстреляли не потому, что кто-то ложно донёс. Плисецкого уничтожил Сталин потому, что он много знал, вступил в партию в 19-м году, работал в Кремле, знал, что Сталин поначалу был последней спицей в колеснице и сам со своими подручными сделал себя “величайшим”. Сталин уничтожил миллионы людей, которые могли бы передать правду о нём грядущим поколениям, и в том числе Плисецкого. Плисецкий не мог не быть уничтожен Сталиным. А что кто-то конкретно донёс, кто-то конкретно оклеветал, – всё это ерунда. Всем таким, как Плисецкий, наваливали кучу обвинений, и по каждому из них назначали своих доносчиков, своих клеветников. У Плисецкого эта куча была по максимуму. В обвинительном заключении и приговоре Высшей коллегии Верховного суда СССР значилось: шпионаж в пользу германской разведки, диверсии на Шпицбергене, вредительство, террор против руководителей партий и правительства, участие в троцкистской организации».

Вряд ли в своём рассказе об отце Плисецкая, как пишет её дядя Александр, «домыслила всё, чтобы было, как в водевиле». Не её это жанр. Что знала, то и говорила.

Конечно, Майя была ребёнком, когда с родителями произошла трагедия. Не всё помнила, не во всём разбиралась, не всё понимала. Лишь только потом, в перестройку, когда станут открывать архивы, печатать запрещённое советской цензурой, она увидит силу и масштаб репрессий в стране, где родилась.

В одном из первых с ней интервью я спросил прямо: «У вас сильная обида на советскую власть?» Имея в виду прежде всего постоянную борьбу Плисецкой с чиновниками-ретроградами, с системой, не терпящей яркой личности, – не говоря уж о новаторском творчестве. И её как будто прорвало. И не только о творчестве.

«Чувство обиды – не то чувство, когда речь идёт об НКВД, КГБ, ГПУ. Их заставили – такая власть. Но и люди сами по себе жестокие. Им было приятно измываться. Я не думаю, что наши люди, которые надо мной издевались, лучше, чем фашисты. Как приказывали, так и делали – и те и другие. Я вообще считаю, что советская власть изуродовала людей и в головах, и в душах: они изрезаны внутри, как Гуинплен у Гюго внешне.

Новое поколение, я думаю, будет другим. Нет такого адского страха. Когда Ойстраху задавали вопрос: “Как вы могли подписать что-то ужасное, как вступили в партию?” – он отвечал: “У нас в доме, где я жил, было девять этажей. Каждый раз в пять-шесть утра где-то останавливался лифт. Это значило, что людей пришли арестовывать”.

Мы жили на девятом этаже. Идёт лифт, все не спят и думают: на каком этаже остановится. Все теперешние люди этого никогда не поймут. Этого адского страха. Когда сделали коммуналки, чтобы люди друг на друга доносили. На Западе до сих пор не понимают, как это можно жить в коммуналке. И считают фантастом писателя Зощенко. Не верят, что он писал правду».

Казалось, время стирает остроту взгляда, непримиримость позиции. К Плисецкой это не относится. Она не собиралась прощать ни Сталина, ни тех людей, чьими руками проводились репрессии.

«Но вы же сами танцевали для Сталина?!» – будут в ответ припирать её к стенке. Она не станет ничего придумывать, даже оправдываться. Что было, то было. Она давно поставила точку в этой истории с танцами перед вождём.

«Эхом слышу своё имя. Ирина Михайловна Головина, чин её и должность могу лишь предполагать, панически шепчет: “Постарайся, Майечка, вовсю…” Дверь приоткрывается. Ныряю. Слепящий свет. Всё в золоте. В первом ряду спиной к сцене за длинным праздничным столом вполоборота ко мне размытое моим страхом и ярким светом усатое лицо императора. Рядом с ним Мао. Встаю в препарасьон, звучит рояль. Ну, Господи, пронеси! Первый прыжок. Катастрофа. Пол паркетный, натёртый до блеска воском. Только бы не упасть, поскользнувшись. Это единственное, о чём я думаю.

Как станцевала, хорошо, плохо ли, не понимаю. Но устояла, не грохнулась. Слышу глухие аплодисменты. Сталин, наклонившись, что-то говорит Мао Цзэдуну. Между ними, как на переводной картинке, всплывает лицо безымянного переводчика. О чём говорят вершители судеб? Кланяюсь, натужно улыбаюсь и, как приказали, не задерживаясь, ныряю в приоткрывшуюся бело-золотую дверь. Ловлю себя на мысли, что опустила при реверансе глаза в пол. Признаюсь, через годы – встретиться взглядом со Сталиным мне было просто страшно. Интуитивно.

Никто не реагирует. Все заняты следующим номером. Обессиленная, медленно бреду в свою комнатуху. Бездвижно, долго сижу перед зеркалом. Лицо осунулось, не моё. Отшпиливаю красную розу. Мертвецки устала. Отдышусь, потом переоденусь…

В утренних газетах краткое коммюнике ТАСС о праздничном концерте в Кремле. И моя фамилия там. Это победа. Можно теперь и побороться за своё будущее. Того глядишь, дадут станцевать что-то новое…»

В том 1948 году у Плисецкой в Большом театре шла тёмная полоса. Её жизнь – каждодневное неравное борение за выход на сцену. Она в шутку будет называть это «программой торможения»: директором Большого был тогда Александр Солодовников. То ли она ему так сильно не нравилась, то ли указание сверху получил. Но танцевала Майя редко, чаще всего заменяя заболевших. На свет из тёмной полосы её вывел, как ни странно, тогдашний министр культуры Поликарп Лебедев, пришедший посмотреть «Лебединое озеро». Как раз в спектакле, доставшемся ей по замене, Майя и танцевала. Как говорится, был успех. Лебедев Плисецкую похвалил и внёс в список артистов, рекомендованных для концерта в Кремле в день семидесятилетия Сталина. «Лебединое» она и должна была танцевать. Но вышло по-другому: уличная танцовщица из «Дон Кихота». Та, что со знаменитой прыжковой вариацией.

В Большом ставили «Дон Кихота», на который специально из Тбилиси вызвали Вахтанга Чабукиани. И вдруг на тебе – заболела прыжковая солистка. Кто палочка-выручалочка? Плисецкая. За две репетиции освоила роль. И исполнила лихо. Ещё бы – ноги были лёгкие, прыгала до поднебесья. Успех громовой, публика неистовствовала. Это и решило судьбу её номера на концерте перед генералиссимусом. Предложили даже пачку красного цвета надеть…

После сталинского концерта недоброжелатели балерины, в том числе и сам директор театра, поджали хвосты. Плисецкая стала учить роль Китри в «Дон Кихоте», появилась партия Персидки в «Хованщине»…

Не стоит забывать, что в 1948-м Майе было всего лишь 23 года. Совсем юная. Всё с теми же арабесками и аттитюдами «в башке», что и десять лет назад, когда пришли арестовывать отца. Все сталинские времена она будет носить клеймо «дочери врага народа» и постоянно ходить в отдел кадров сверять анкету. Но… её не тронут. Ни у одного из кремлёвских царедворцев рука не поднимется. В короне Большого театра всегда должны быть настоящие бриллианты.