– Если бы вы, Колечка, знали, как болят ноги! Это всё проклятые травмы…
Майя Михайловна присела. Мы с ней (и с огромной горой цветов) ждём Родиона Константиновича. Он всё никак благодарно не распрощается с коллегами: только что закончился вечер в Малом зале Московской консерватории. Торжество совершенно особенное: золотой юбилей совместной жизни Щедрина и Плисецкой, где она с утончённым блеском исполнила своё любимое «Аве, Майя!». Впервые под звуки хора: «Я и не знала, что это может быть так красиво!»
И глядя на её счастливое лицо, божественную гармонию движений, невозможно догадаться, что всё это может быть сквозь боль.
А ведь так – почти всю жизнь.
Страшно подумать: Плисецкая могла перестать танцевать ещё в 1948 году.
Проклятое левое колено стало мучить в училище, в какие-то смешные 14 лет. Она считала, что ей неправильно поставили ноги. Вполне возможно. Но болезнь Гоффа – так по-научному называется заболевание – могли спровоцировать и обычные травмы, ушибы, растяжения. Часто это случается со спортсменами, которые тренируются на износ. Но не меньше страдают и балерины.
Пытаясь избавиться от недуга, Майя обивала пороги кабинетов прославленных московских светил. Именитый профессор Бром вынесет приговор – надо менять профессию, колено исправить нельзя, полноценной балериной стать невозможно…
Он что, этот профессор, с ума сошёл? Как это – не танцевать?! Издевается, что ли?! Внутри всё просто кипело от возмущения. И Майя сделает наоборот. Она всегда поступала так: всем наперекор. С самого детства. Вот и тут: неустанно лечила колено и продолжала танцевать. Покинуть сцену и мысли не было.
«Сорок семь лет танцую. Прыгаю, прогибаюсь. Верчусь. Колено выдержало как миленькое. Какое счастье, что не вняла совету великого прорицателя», – торжествующе напишет она в мемуарах.
Но за такое счастье придётся жестоко расплачиваться. Причём беда на сцене не предупреждает, когда, как змея, безмолвно цапнет за ногу.
16 апреля 1948 года Плисецкая танцевала любимую вагановскую мазурку в «Шопениане». Спектакль уже заканчивался, когда в коде на неё со всего маху налетела Семёнова. Случайность, от которой в мире движения не застрахован никто и никогда. Майя упала и от резкой боли не смогла даже встать. Коллеги продолжали танцевать: до окончания спектакля оставалась всего минута. Майе она показалась вечностью. Потом её любимый Слава Голубин (которому сама Майя так же трагически нелепо сломает на репетиции нос) и ещё один солист отнесут её на руках в гримёрку. Голеностоп распухал прямо на глазах. Врача в театре не оказалось. И ребята так же, на руках, донесли её до квартиры в Щепкинском, благо это рядом с театром.
Доктора не помогут: спасёт массажист-знахарь, которого ей посоветуют знакомые спортсмены. Никита Григорьевич Шум – это имя она будет помнить до конца жизни. Две недели он колдовал над безнадёжной ногой. На пятнадцатый день Плисецкая начала заниматься в классе.
Денег, собранных у родственников, он не взял. Сказал, что ей самой пригодятся, а ему подбрасывают футболисты – на жизнь и курево хватает.
Он помогал многим танцорам. Неудивительно, что в конце концов его взяли работать массажистом в Большой театр. Артисты знали, что если он в театре, то можно танцевать смелее, без оглядки. Умер он неожиданно, скоропостижно. На панихиде было море цветов. Огромный венок положила Галина Уланова. Его все боготворили.
«Всю сценическую жизнь травмы не обходили меня стороною. Я рвала икру, защемляла спинной нерв, вывихивала сустав голеностопа, ломала пальцы, разбивала стопы. Каждая из этих травм отодвигала от меня премьеры, отменяла съёмки, срывала гастроли. Каждая была трагедией…» – вспоминала Плисецкая.
Ещё бы! Знаменитое опальное «Лебединое озеро» в Большом, когда её не взяли на гастроли в Лондон: через несколько часов на сцену, а у неё от нервного перенапряжения свело ноги. Можно представить, какая разыгралась бы драма с отменой спектакля: никто никогда не поверил бы, что причина в банальной судороге. Слава богу, мама Рахиль Михайловна разыскала спортивного массажиста, который вернул балерине подвижность. Подробнее об этом было уже рассказано.
У балетных всегда что-нибудь да болит. Профессия такая. Выход на сцену – как полёт в космос: никогда не знаешь, чем завершится. Где и как сойдутся звёзды. Где притаится на сцене забытый гвоздь от декораций вчерашнего оперного спектакля, где ангел-хранитель не успеет раскрыть своё крыло?
В тот раз всё началось с пустяка. Декабрь 1969-го, совсем скоро Новый год. Перед репетицией «Лебединого озера», которое в очередной раз перелицевали, Майя заболталась с коллегами на верхней сцене. Она любила это пустячное дело: хорошо отвлекало, снимало напряжение. Там, наверху, гулял сквознячок. И с остывшими, неразмятыми, непрогретыми ногами она пошла репетировать. Тут же порвала икру.
Массажист, как всегда, был во хмелю и щедро, от души облил рану замораживающим средством. Слава богу, партнёр, надёжный во всех отношениях Николай Фадеечев, всё же настоял на том, чтобы отвезти Майю в больницу. Перед дорогой в знаменитый ЦИТО, где занимались травмами спортсменов и артистов балета, добрый массажист ещё раз полил хлорэтилом – да так, что образовалась ледяная корка.
В ЦИТО обомлели, увидев рану Плисецкой: началась целая свистопляска. Её красочно описал хирург Владимир Голяховский в своих воспоминаниях о Плисецкой:
«Отделением травмы заведовала профессор Зоя Миронова, бывшая чемпионка по конькобежному спорту. В спортивном мире у неё было авторитетное имя. Для важной пациентки её вызвали с операции, пришлось ждать. Наконец, Миронова пришла с двумя молодыми ассистентами. Она осматривала и щупала ногу, ассистенты с почтением глядели на Плисецкую, а она вскрикивала от боли, когда Миронова сгибала и разгибала её ногу.
– Майя Михайловна, у вас разрыв мышцы.
– Разрыв мышцы?! Что надо делать?
– Наложим вам гипсовую повязку и положим в моё отделение.
– В отделение? А домой нельзя?
– Нельзя, надо за вами наблюдать хотя бы неделю, пока боль не пройдёт.
Плисецкая не очень хорошо понимала, чем грозит разрыв мышцы, что такое гематома… и почему нужна так надолго гипсовая повязка. Больной, которого осматривает и лечит доктор, никогда не знает до конца всех деталей своего диагноза и всей методики лечения. А больные с травмой к тому же всегда находятся в состоянии психологического шока, им не до расспросов. Но надо верить и слушаться.
Миронова дала указание ассистентам наложить длинную гипсовую повязку…
Сама она гипс не накладывала – это ниже её квалификации, а у ассистентов в этом достаточно опыта. Но врачам понимать надо было, с какой ногой они имеют дело. Для балерины нога – её инструмент. А нога такой балерины – драгоценный инструмент. С ней надо быть очень осторожным. Чтобы мышца срослась в правильном соотношении, стопе надо придать положение под прямым углом, иначе возникнет тугоподвижность в голеностопном суставе – это гибель для балерины, которая танцует на пуантах. Гипсовые бинты наложили прямо на замороженную кожу.
Это сказалось уже на следующий день. Плисецкая жаловалась, плакала, просила докторов и профессора помочь, избавить её от боли. Они выслушивали, обещали помочь, а сами считали её жалобы капризами избалованной звезды».
Но Плисецкой было не до капризов. Ради результата готова была терпеть, но чувствовала: становится только хуже. Когда, по требованию балерины, гипс всё-таки сняли, стало видно: замороженная кожа начала отмирать. Плисецкая пришла в ужас и настояла на выписке домой.
Владимир Голяховский работал в том же ЦИТО, хотя и в другом отделении. Ему позвонила жена Тихона Хренникова, всемогущего главы Союза композиторов СССР. Мол, надо срочно спасать ногу Плисецкой. Её плохо лечат. Уже в правительстве забеспокоились – будет ли балерина танцевать? «Нельзя, чтобы пропала такая нога!» – просила Клара Хренникова.
«Дверь мне открыл Родион:
– Мы вас ждём, – помог снять пальто и проводил через гостиную в большую спальню. Там на громадной кровати лежала маленькая женщина, её левая нога была замотана горой каких-то тряпок и шерстяных платков – сама намотала, чтобы греть. Она прожигала меня жгучим взглядом, глаза очень выразительные. В них и надежда, и отчаяние, и мольба. Она протянула слегка хриплым голосом:
– Про вас говорят, что вы делаете чудеса.
Я пропустил это мимо ушей, потому что знал манеру московской интеллигенции – преувеличивать.
– Майя Михайловна, расскажите, что случилось и что болит.
Она стала злобно рассказывать про лечение в ЦИТО, даже не понимая всех сделанных там ошибок. Пока она говорила, я осторожно разматывал тряпки. Под ними на ноге был слой какой-то мази и… Мне пришлось сдержать себя, не показать удивление и отчаяние.
Нога была отёчная, покрасневшая, по задней поверхности, ниже колена, зияла сплошная язва – чёрные хлопья омертвевшей кожи островками сидели на кровоточащей поверхности. Двигать ногой она почти не могла, её знаменитая стопа бессильно свисала книзу.
Плисецкая впилась в меня громадными глазами, сбоку стоял Щедрин и тоже испытывал меня взглядом. У них уже побывало много специалистов, но никто не помог. Они ждали от меня действительного чуда. А я сидел в позе “мыслителя” со скульптуры Родена и думал: что делать? Состояние ноги было отчаянное: большой разрыв важной икроножной мышцы, невозможность двигать стопой, омертвение кожи. Всё было запущено плохим лечением. Любую травму важно сразу начинать правильно лечить, не теряя времени, потом это намного сложнее и дольше.
Я прикидывал, что сказать. Нельзя начинать с того, чтобы слишком обнадёжить, но и нельзя запугивать неуверенностью. И чем вообще можно помочь такой ноге? Надо пробовать, что поможет. А она изучала меня глазами и продолжала жаловаться:
– Мне звонила Екатерина Алексеевна Фурцева (всесильный министр культуры), она прислала ко мне специалистов из Кремлёвской больницы. Я, как народная артистка, их контингент. Но они ничем не помогли, только хотели, чтобы я легла в их больницу. А зачем я туда пойду? Я кремлёвским врачам не доверяю. Их набирают только по партийной принадлежности. Даже поговорка есть: “В ‘Кремлёвке’ полы паркетные, а врачи – анкетные”. Я вообще не хочу в больницу, мне хватило мук в ЦИТО. Я устала от боли. Долго ли я буду так мучиться? Мне ведь надо танцевать, у меня скоро гастроли в Японии. Пожалуйста, лечите меня дома. Не бросайте меня».
Голяховский и не бросил…
Повезло, что у него оказались импортные бинты, лекарства. Голяховский – изобретатель искусственного локтевого сустава, участвовал в Московской международной выставке, вот коллеги и поделились.
На несколько месяцев спальня Плисецкой и Щедрина превратилась в домашний госпиталь. В ней стоял огромный белый рояль. Прямо на его поверхности доктор и разместил всё необходимое для лечения балерины. Она сама предложила. Этот рояль – подарок знаменитого американского импресарио Сола Юрока, который занимался гастролями Большого театра и других советских артистов в Америке.
Иногда, бинтуя стопу балерины, Владимир Голяховский ловил себя на странной мысли: миллионы людей во всём мире в восторге от этой самой стопы, а она вот, у него в руке… Это тешило самолюбие, но, с другой стороны, он страшно переживал. А вдруг не получится?! Он хорошо знал, что в медицине нет ничего стопроцентного, а Плисецкая ждала чудесного результата, рвалась на сцену. В один из его приходов (он бывал в день два-три раза) она решительно спросит: «У меня скоро гастроли в Японии, мне надо дать ответ». А он не мог пока гарантировать быстрое выздоровление. Врачи не боги.
Представить, что Майя Плисецкая может стать его неудачей, было совершенно невозможно. Так что он брал себя в руки и занимался делом. Сама Плисецкая любила повторять: «У нас в балете говорят, или человек занимается своим делом, или насилует природу». Так вот – Владимир Голяховский занимался своим делом!
И наступит день, когда профессор будет сидеть на «Кармен», нервно ожидая, как Майя ступит спасённой им ногой на балетную сцену. И нога не подвела. Плисецкая была хороша, как всегда.
На календаре – 1971 год. Великий «Спартак» Юрия Григоровича. Плисецкая – соблазнительная куртизанка Эгина. Казалось бы, партия абсолютно её темперамента, её амплуа, её красоты, наконец. Партнёр – Марис Лиепа, лучший Красс всех времён и народов. Но… как-то не шло. Она сама не очень понимала – почему.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«На репетиции хореография отторгалась телом. Что-то было искусственным, нелогичным. Я форсировала себя. Отступать не хотелось. Ещё скажут – кончилась, не может. В адажио с Крассом в аттитюде надо было взять носок ноги в руку и оттянуться от держащего в противовес партнёра. Мышцы спины при этом перекручивались, словно прачечный жгут. Повторяла неловкое движение по десятку раз. И… надорвала мышцы. Пять спектаклей я всё же станцевала, но ощущение чужеродного куска дерева в спине не уходило…»
По её ощущениям, «перекрут» хореографии никак не объяснялся (как в прошлый раз) плохо разогретыми мышцами. Странный случай: словно чувство внутреннего душевного неприятия Григоровича перерастало в бессознательное неприятие, отторжение самого тела. Она ещё не подозревала, что впереди её ждут ужасные последствия такого насилия над организмом.
Тут подоспели гастроли в Аргентине, где традиционно Плисецкую носили на руках. Там как раз открывался чемпионат мира по футболу. И его устроители попросили великую балерину сделать в первом матче первый символический удар по мячу. У неё, страстной фанатки футбола, дух захватило от сногсшибательной идеи.
За несколько дней до вылета в Буэнос-Айрес она стала снимать с высоких антресолей чемодан. Что-то резко кольнуло в спине. Прислушалась – вроде бы прошло. Ночью проснулась от дикой боли… Похоже, сотворённая волей Григоровича коварная куртизанка Эгина, которую ей так не хотелось танцевать, сумела отомстить.
Щедрин не выпускал из рук телефонную трубку, пытаясь найти того, кто поможет. А Майя вспомнила Катю Максимову, которая тоже маялась со спиной. На гастролях Большого в Алма-Ате, когда Плисецкая пожаловалась на боли в спине, Максимова сказала: есть хороший врач… Но тут разговор кто-то прервал, и Майя о нём позабыла. Пока не полезла за чёртовым чемоданом.
«Позвоните Лучкову, Майя, он меня спас!» Плисецкая бросилась звонить. То, что доктор был из «Кремлёвки», не смущало: Катя же танцует. Значит, действительно хорош!
«Что я для вас могу сделать?» – спросил известный врач-травматолог. «Приехать сейчас!» Как любой большой специалист, он был, конечно, занят и не мог сорваться немедленно. Но Плисецкая – как отказать? Владимир Иванович любил балет, Майю Михайловну видел на сцене не раз. Что ж, легенды тоже болеют. Приехав домой к балерине, Лучков изумился:
– Как же вы работаете с такими болями?!
– Мобилизуюсь.
– Вам нельзя лететь!
– Меня ждут, все билеты проданы, я обещала.
– Вам надо в больницу, – настаивал Лучков.
– Мне надо лететь! – резко отмела любые доводы Плисецкая.
Владимир Иванович, в котором боролись двое – врач и зритель, – понял, что никто, даже сам Господь Бог не убедит Плисецкую не лететь на гастроли. Вся Аргентина ждала мировую звезду балета. Да и футбольный чемпионат тоже рассчитывал на её королевский пас. И он сдался.
Лучков сделал блокаду, выписал нужные лекарства.
Перелёт в Аргентину дался Майе Михайловне тяжело. Совершенно истерзанную, её отвезли отлёживаться в отель. Был уже последний день чемпионата мира по футболу. И взяв себя в руки, мобилизовав все силы, она таки поехала на финал. Но спуститься на поле, чтобы сделать символический удар по мячу, всё же не решилась. Царственно сделать это не получится, а выглядеть «мёртвым лебедем» не хотелось. До конца матча она досидела с трудом. Подняться сама уже не смогла. Два аргентинца донесли до машины на руках. Это становилось своего рода её немилосердной кодой.
Не такой ей виделась Аргентина: от этой неутешительной мысли становилось только хуже. Боль сводила с ума. Местный врач сделал укол, после которого, как признавалась потом Майя, она просто выла на весь отель. Стали прикидывать, не вызвать ли Лучкова в Аргентину? Но сколько времени уйдёт на оформление документов для советского врача, никто не знал. Несколько месяцев совершенно точно. Вспомнили про доктора, который поставил на ноги Плисецкую во время гастролей в Австралии. Он тут же прилетел. За свой счёт. «О, мадам Пли, какие разговоры!»
И он действительно помог. Острая боль немного отошла. Плисецкая даже съездит в Бразилию, которая тоже значилась в гастрольном графике. В четверть ноги станцует «Умирающего лебедя» и «Айседору», а вот «Кармен» увы – нет. Но даже это был подвиг. Подлая болезнь напомнила о себе, когда Майя вышла на поклоны со своим излюбленным глубоким реверансом и не смогла подняться и разогнуться. Шёпотом попросила партнёра Валеру Ковтуна помочь. Зрители даже не заметили, так быстро и элегантно это было сделано. Казалось, всё, точка. Но она вернулась в Аргентину: импресарио настаивал на ещё нескольких спектаклях. Господи, она соглашается. Вот безгранично безжалостная ответственность!
На один спектакль её хватило. На второй в знаменитом театре «Колон» Майя пошла надевать хитон Айседоры – и у самой двери, как подстреленная птица, рухнула на пол от внезапной яростной боли. Всё пришлось отменить.
Лежа на девятнадцатом этаже отеля, она очень хотела дойти до огромного, во всю стену окна. Хоть одним глазком глянуть на толпу аргентинцев, которые собрались у отеля поддержать любимую балерину, скандируя «Майя навсегда!»
Её вечное неуёмное любопытство и готовность к радости, казалось, превозмогли боль: двинулась, с трудом держась за стенку. Многочисленные уколы вроде бы приглушили страдания. Но тут словно молния обожгла ногу, и Плисецкая просто закричала от боли…
В Москву она вернулась, лёжа на специальном щите. Но к доктору Лучкову не спешила. Чувствовала себя «непослушной и наказанной». Отлёживалась на даче. И даже немного занималась, держась за перила лестницы. «Ты просто симулянтка!» – шутил Щедрин, но было ясно, что это всего лишь временное отступление проклятой боли.
Так и вышло. Клялась, что будет соблюдать всё! Примет любые ограничения! Огромное терпение понадобилось и ей, и врачу. После больницы будет ещё реабилитация в санатории в Пятигорске… Лишь спустя три месяца Лучков разрешит балерине встать на пальцы.
5 января 1979 года на закрытии фестиваля «Русская зима» в Кремлёвском дворце съездов Майя впервые после болезни появится на сцене с «Умирающим лебедем». Доктор Лучков будет сидеть в первом ряду и переживать так, как ни за кого, кажется, не переживал. Он ведь знал, какие движения всё ещё даются очень болезненно.
«Особенно беспокоила финальная поза: Майя Михайловна должна была руки и голову положить на ноги. Но даже не столь важно было, как она присядет и согнётся, а вот как будет подниматься – здесь я боялся», – признается он потом в интервью. Владимир Иванович не знал, что Плисецкая будет подниматься на здоровой ноге.
Зал принимал с восторгом, засыпая цветами. Все явно соскучились по любимой балерине. И разумеется, требовали «бис». Но она не вышла. Ей потом передадут записки зрителей, среди которых будет и такая: «Публика завалила Вас цветами, вызывала целый час, а Вы не пожелали даже маленький кусочек станцевать на “бис”. Стыдно!» Подписи не было.
«В тот вечер никто не знал, чего стоили мне даже эти четыре минуты “Лебедя”, и не бисировала я просто потому, что могла недотянуть до конца. Я ведь даже не выбегала к публике на поклон – ходила кланяться, потому что ещё болело», – разоткровенничается Майя Михайловна через год.
Сценическая жизнь порой просто висела на волоске. Но – Господь милостив – чудом обходилось. Она сдюжила раз. И ещё. И ещё. Столько было выстрадано души, выкричано боли, выплакано слёз, что, казалось, этого Плисецкой хватит на всю оставшуюся жизнь. Можно бы судьбе быть и поласковее…
Свой день рождения 20 ноября 2003 года она встретила в Риме, где возглавляла жюри балетного конкурса. Вечером уже гала-концерт, все конкурсные дела позади.
Днём Майя Михайловна решила прогуляться по обувным магазинчикам. Ещё со времён, когда работала руководителем Национальной балетной труппы в Риме, полюбила итальянские туфли. Ведь для замученных балетом ступней всегда трудно найти правильную обувь. Вот и тут – долго выбирала, мерила, сомневалась. Наконец выбрала самые красивые, самые удобные, из змеиной кожи. И, конечно же, вечером вышла в них. Коллега, который должен был ждать с машиной, ещё не подъехал. Она решила чуть прогуляться, подышать осенним римским воздухом. Но не сделала и пары шагов, как каблучок прекрасных туфель попадает в расщелину мостовой, ломается, а она сама грохается на тротуар, принимая последнюю позу любимого «Умирающего лебедя». Подышала Римом.
Далее – всё по знакомому сценарию. Больница, диагноз – разрыв связки, гипс, хождение по мукам.
А Плисецкой на следующий день надо лететь в Вильнюс. Там – вручение ей литовского ордена и большой концерт Щедрина. В президентский дворец охрана внесёт её – уже традиционно – на руках. А в концертном зале она будет сидеть нарядная и, деваться некуда, с ногой, как у Евстигнеева в «Итальянцах в России». Итальянка в Литве.
Здесь же, в Литве, ей сделают операцию и, как выяснится, очень удачно. Позднее замечательный вильнюсский хирург Нарунас Порваняцкас будет приглашён в Москву на юбилей Майи Михайловны. Там она с радостью будет всем представлять своего спасителя. Умела, умела по-настоящему быть благодарной.
Но и на этой международной истории список мытарств не кончается. Как будто судьба всё время покушается на её знаменитые ноги.
Она уже, как признаётся сама, вовсю живёт жизнью Щедрина. Ездит с ним по миру, часами сидит на его репетициях. «Мне очень нравится быть мадам Щедрин, – улыбается во время встречи в Петербурге, где они с Родионом Константиновичем в последние годы бывали чаще, чем в Москве. – Чувствую себя просто прекрасно».
Майя Михайловна немножко, конечно, лукавила. В России она всё-таки не мадам Щедрин, а именно Плисецкая. И Плисецкой останется навсегда.
В 2013 году в Мариинском театре готовится премьера оперы «Левша», созданной Щедриным по любимому Лескову. Специально к открытию новой сцены. Живут Майя Михайловна и Родион Константинович недалеко от театра. Обедают в любимом ресторанчике «Репа» (это не про овощ – так на жаргоне называют репетиции), в двух шагах от старого здания Мариинки. Здесь навсегда останется на стене её автограф. Почти каждый раз, бывая в Петербурге, захожу сюда: автограф на месте. Тень великой балерины, как и положено, витает.
А тогда – генеральная репетиция на новой сцене Мариинки, премьера – вечером. Музыка Щедрина, как всегда, звучит свежо, интересно и очень органично для лесковского действа. Ну, а Майя привезла новое платье от Кардена, чтобы в центральной ложе быть во всей красе. Но премьера – итог, а до этого она, конечно же, на всех репетициях. Как талисман для мужа-композитора: всё будет хорошо.
И вот на генеральной решила сходить в буфет за водой для Родиона. Чтобы сам он не отрывался от репетиции. Здание театра совсем новое, необжитое, много заковыристых мест. И, проклятие, – надо же споткнуться и упасть!
Великая в искусстве женщина, она великая и в жизни. Чтобы не прерывать драгоценный последний прогон, ещё несколько часов терпела боль и улыбалась. Когда потом врач осмотрел ногу, стало ясно, что придётся отлёживаться в отеле: на премьеру ехать невозможно. Карденовское платье так и осталось висеть в шкафу. «Такая адова жизнь!» – невесело пошутит Плисецкая при встрече.
Уже после премьеры «Левши» Щедрин был нарасхват: поздравления, телеинтервью, цветы. Дух удалось перевести только за кулисами: Гергиев открыл шампанское – за событие, за искромётный талант композитора и, конечно, за его музу.
Выпить за здоровье Майи Михайловны предложил Гергиев. Но взгляд Родиона Константиновича оставался грустно-озабоченным. И мы поехали в отель к Майе Михайловне. Она тут же принялась со всеми подробностями расспрашивать, что и как прошло. Радовалась шумному успеху. И нисколько не стеснялась своего непривычного для меня вида в трико и гипсе: «Что ж я буду перед вами “улыбку держать” – свои же люди?! Давайте есть пирожные, свежайшие!» И с таким удовольствием откусила эклер, что я понял – её знаменитое «сижу не жрамши» тут не работает! Эклеры прислали трубачи гергиевского оркестра, огорчённые тем, что Плисецкая не смогла быть на премьере.
Но уже через полгода Плисецкая – снова на ногах. И в зале Мариинки она смотрела «Левшу» в том самом карденовском платье, которое не удалось надеть на премьеру. И центральная ложа очень ей шла.
…А вот за пять лет до того, в длинный вечер их золотой свадьбы, я услышал единственную (!) за 20 лет знакомства жалобу. Она никогда не сетовала – а тут вдруг вырвалось.
Но вот появился улыбающийся Родион Константинович. Всё, можем ехать на банкет. И опять – никаких теней на лице, всё с радостью и удовольствием. В 83 года – ослепительная!
Как ей это удавалось, чего стоило, – это она оставляла для себя. Для тех часов в ночной тишине, когда, маясь от бессонницы, без устали раскладывала пасьянсы. Или, когда, прильнув к плечу своего Робика, молча гладила его руку…