«7. VII. 83 г.

Здравствуйте, уважаемая, Майя Михайловна!

Не удивляйтесь, пожалуйста, что вот пишет Вам преступник. Мало того, да вдобавок ещё к тому же рецидивист…»

Я вздрогнул. Это мне привиделось? Да нет, реальные листки из советской тетради в клеточку. Кондюков Александр, колония в Мордовии. Папка писем Майе Плисецкой, которые она сохранила. Архивистами пронумеровано, описано. Стало быть, документ.

Но где Большой театр, а где колония в мордовских лесах?! Что может быть общего у именитой балерины и рецидивиста?

Оказалось, может.

«…Не буду сейчас описывать, за что и сколько раз я попадал, как принято называть в “места не столь отдалённые”, но во всех перепутьях в жизни я виню только себя и никого более. А раз так, то думается, Вы не отбросите моё письмо в сторону, и я надеюсь, сможете дочитать до конца.

Мне 33 года. Я потерял семью, близких, плохих и хороших друзей, жену, дочь. Что греха таить, конечно, я очень сильно переживаю, но надо иметь мужество и пройти через всё это, чтобы в будущем ничего не повторилось вновь. И я скажу вам честно, после двух лет пребывания я встал, на мой взгляд, на правильную дорогу жизни. Не буду врать вам, я в балете довольно плохо разбираюсь, но вот побудило меня Вам написать лишь одно обстоятельство – это Ваша личность. Я поражаюсь Вашей целеустремлённости – быть всегда на высоте. И не сочтите за бестактность – возраст и балет. Как-то смотрел Вас по телевизору с С. П. Капицей. Поразился Вашей, если можно так сказать, – фанатичности. <…>

Но вот совет, за чем я к Вам обратился, мне очень нужен. Именно от Вас я хочу узнать, правильно ли я высказываю свои взгляды. Я, конечно, понимаю, что на Вашем пути к такому большому авторитету не всегда были чистые дороги…

Простите за сумбурность в мыслях, но это всё от волнения, многое хочется сказать, да вот стесняюсь. Вы думаете, что наш брат не умеет стесняться?..»

Неизвестно, ответила ли Плисецкая на это неожиданное письмо. Но если оно сохранилось, значит, оно её чем-то задело.

В ней всегда присутствовало человеческое сочувствие. Где бы она ни была. Родион Константинович рассказывал, что, живя в Мюнхене, по утрам они выходили на прогулку. И каждый раз шли мимо места, где сидел бомж. В одну из прогулок она сказала: «Давай в следующий раз захватим ему бутерброд». Казалось, какой бутерброд, это же бомж, а через дорогу ещё один сидит. Всех же не накормишь. Но Щедрин хорошо знал характер Майи. И скоро они здоровались с бомжом, как с хорошим знакомым. Знал бы тот, что по утрам ему делает бутерброд великая балерина?!

Ей многие писали, как раз спрашивая, как жить?

В одном из номеров популярного молодёжного журнала «Юность» однажды появится её статья под названием «Быть счастливым». Очень проникновенная, без всякого налёта пресловутой советской партийности. Человеческая.

«Когда меня просят высказаться о каких-то вещах, не связанных с трудом балерины, и ожидают безапелляционных ответов, я всегда чувствую себя растерянной. Я понимаю, что опыт одного может принести какую-то пользу другому, но в то же время абсолютно убеждена, что нет на свете ничего ценнее, чем собственный опыт, чем пережитое и продуманное самим, – этого ничем не заменишь…»

И далее она просто рассуждает о том, как жить. Когда я читал эту пожелтевшую от времени типографскую гранку её статьи с многочисленными правками, она до последнего вносила какие-то изменения, чтобы придать своим мыслям стройность и простую, как кружка воды (её любимый образ по жизни), философию жизни. И я прямо слышал её взволнованный голос с выразительными интонациями. Она говорила, как танцевала.

И что удивительно, ни одна строка о том, как быть счастливым, не устарела даже для нашего турбулентного, цифрового времени, уже связанного с искусственным интеллектом.

Забрасывать балерину письмами стали сразу после того, когда она проснулась знаменитой. После ошеломительной премьеры в «Раймонде»: Майе 20 лет, и роль ей досталась, можно сказать, случайно. В Большом началась кампания по выдвижению талантливой молодёжи – и вот её тоже «выдвинули». А она уж постаралась заявить о себе во весь голос.

И, наверное, о новой звезде говорили бы в основном столичные знатоки и балетоманы, если бы не журнал «Огонёк», невероятно любимый советским народом.

Куда бы ты ни приезжал в Советском Союзе, на стенах обязательно висели вырванные или вырезанные из журнала фотографии или репродукции картин. Так вот, в «Огоньке» рядом с материалом о красивой победе московского «Динамо» в Англии напечатан фоторепортаж – аж семь фотографий одарённой балерины Плисецкой (кстати, она была страстным футбольным болельщиком). Шесть – невероятные балетные позы и обычное фото из жизни. Явно в журнале «завёлся» тогда некий Майин поклонник.

Образ Плисецкой разошёлся по всей многомиллионной стране. И через неделю её завалили письмами, хотя никто не знал адреса в Щепкинском переулке. Но слава уже неслась впереди её. Писали просто – Москва, Большой театр, Плисецкой. И письма доходили. «Похоже, я стала знаменитой», – скажет она сама себе.

В этих письмах будет всё. И восхищение её искусством, и признание в любви, и просьбы достать билеты в Большой театр, прислать фото с автографом, а то и подарить пуанты. Оценить, есть ли талант балерины у дочек или внучек, посоветовать, как справиться с тяготами жизни. Писать будут простые люди из глубинки и знаменитости, солдаты и президенты, женщины и мужчины, взрослые и школьники, знатоки балета и люди, совсем далёкие от искусства.

И это будет продолжаться всю жизнь, пока она не повесит свои пуанты на гвоздь. Навсегда.

Многим она отвечала: отправляла открытки, фото с автографом, что-то писала. С кем-то даже встречалась. Помогала с билетами. В общем, несла крест своей славы. Была с народом.

Но, конечно же, её больше всего интересовали оценки того, что она делает на сцене. «Я выходила на сцену не ради себя, а ради людей. Только ради любимой публики», – говорила она не раз.

И если зал был полупустым, то её магия не рождалась. Такое случалось. Однажды в Большом снимали для телевидения «Чайку». Лучший режиссёр, телеоператоры прекрасные. А у Майи какой-то ступор…

И публика ей отвечала неудержимой взаимностью. Причём многие называли её по имени, как свою. И она не обижалась, ей даже нравилось. И я догадываюсь, почему она хранила эти незатейливые народные послания: они проникнуты удивительной добротой, искренностью, которой ей так не хватало в балетном мире. Судите сами.

«Милая Майя Михайловна!

Это письмо пишу Вам ночью 2 января 1982 г. после Ваших “Гибели розы” и “Кармен” в Большом. До утра отложить не мог, так как боялся, а вдруг не доживу до утра и не успею сказать Вам то, что я пережил, что чувствую, что понял. И это самое удивительное, с чем я встретился за свою жизнь.

Назвать это чудо ещё не могу, но в душе моей это осталось на всю жизнь. Я видел, как рядом плакали. Текли слёзы и у меня. Быть иначе и не могло. Плакали от радости, что Вы есть на Земле и Вы создали, довели до чуда выразительный язык древности – язык танца. И раскрываете, как Шекспир раскрывает всю трагедию “Гибели розы” от любви, от поцелуя, гибели Кармен от пламенной страсти.

И всё это не только видишь, но физически входит в тебя, эти судьбы, эта трагедия. Удивительно, почти невероятно чувствовать в самом сердце, как вянут, роняя слёзы, лепестки розы Люции… сражённой поцелуем, любовью в Вашем танце. <…>

С любовью к Вам Евгений Егошкин.

2 января 81-го года. Москва, улица 1812 года».

«Первый раз я увидела Вас в Москве в Большом театре на фестивале молодёжи и студентов в 1957 году в “Лауренсии”. Это было что-то волшебное, особенно – полёты. Купили с подружкой дешёвые билеты с рук, да ещё в ложу. Боялись даже открыть конфеты, чтобы не шелестеть обёрткой, так голодные и просидели…

Любовь Шульман».

«22 октября 1951 г.

<…> Дирижёр не дал Вам почему-то выйти на аплодисменты после окончания. Видимо, думал этим ускорить темп спектакля, это было досадно и всё равно не достигло цели. Ваше появление в чёрном костюме, который вам очень идёт, проход по сцене. Темпераментный, красивый и увлекательный танец с достойным Вас партнёром – всё это создало впечатление чего-то прекрасного, блистательного…

Некоторые называют балетных артистов танцовщиками. Но разве можно называть танцовщицами Галину Сергеевну и Вас в “Фонтане”? Там обе вы прекрасные артистки, через танец раскрывающие образы. В III акте меня тронуло, что Вы отходите немного в тень, чтобы не отвлечь внимание зрителя от важных моментов игры партнёрши. Это очень хорошая, благородная черта – жизнерадостное великодушие равного к равному, чувство дружбы советского человека.

[Без подписи]»

«13 декабря 52-го года.

Майечка, дорогая!

<…> Ты не думай, что Куйбышев (ныне Самара. – Н. Е.) глубокая провинция. Здесь умеют ценить, ты будешь иметь такой успех, какого не имела ни Уланова, ни Дудинская, ни Семёнова (они были в прошлом сезоне). Балет наш весь тобой бредит и говорит, как о чём-то недосягаемом и невозможном (в смысле приезда на гастроли).

Всегда любящая тебя Нина. Куйбышев».

«Неповторимой принцессе русского балета от уездного принца театра имени Маяковского с огромной благодарностью за доставленное наслаждение.

М. Казаков…»

«2 января 53-го года.

1 января я была на “Бахчисарайском фонтане”. Я видела, как танцует Уланова, Дудинская, но была совершенно поражена Вашим талантом, Вашим исполнением, даже такой невыигрышной роли. Мне очень хотелось поговорить с Вами, многое сказать Вам. Ведь я сама могла бы быть балериной, училась в Сталинграде, шесть лет в хореографическом училище…

Я в Москве проездом, еду работать в далёкий Новосибирск, и, может быть, никогда не придётся быть больше в Москве. Но я счастлива, что осуществилась моя самая сокровенная мечта – побывать в Большом театре и посмотреть балет с Вашим участием. Конечно, больше всего я хотела бы посмотреть “Лебединое озеро” с Вашим участием или “Спящую”, но увы…»

«Занавес закрыт. Словно прервали первое свидание. Но Вы выходите ещё раз, потом ещё и ещё. Больше не стоит ждать…

Пусть Вам не покажутся эти строки банальными. В Ваших танцах заложены все Ваши чувства, Ваша одарённость, Ваша мягкость и нежность, богатство Вашего существа. Вы заставляете играть все цветы жизни. Сегодня впервые смотрел на Вас и Ваши танцы. Я познал что-то новое прекрасное, Вы обогатили мою жизнь, приоткрыли занавес над прекрасным. Вы сами открылись, словно прекрасный цветок, хотели Вы того или нет. Я узнал Вас, изумительную женщину и талантливую до безумия притягивающую балерину. Поэтому я и пишу – родная, ну а если любимая, вряд ли кто в состоянии объяснит это. Пишу, что чувствую, всем написанным я хочу выразить то восхищение, которое Вы вызываете. Простите, если эти строки покажутся Вам дерзкими. Ещё раз выражаю своё обожание.

Прощайте. 10 декабря 1956 г.».

«1 июня 1951 г.

Милая Майечка!

<…> С тех пор я видел Вас почти во всех балетах Вашего репертуара, кроме “Дон Кихота”, и всегда получал искреннее удовольствие, испытывал радость за Ваши успехи.

<…> Все абсолютно как в труппе, так и среди публики получили искреннее удовольствие от Вашего Лебедя, до сих пор в восторге. Многие известные ценители хореографии, а в Ленинграде их очень много, говорят о Вас как о явлении незаурядном, ярком, самобытном и главное – обещающем ещё многое в своём искусстве.

Владимир Самойлович

Ленинград, канал Грибоедова, 70».

«Может быть, беру много смелости так рассуждать, но, посмотрев московский и приблизительно узнав ленинградский, немного грузинский балет, приходишь к выводу, что будущее принадлежит Вам. Кого сейчас можно смотреть в театре? Уланову и Вас.

Ваш вечер балета раскритиковали из-за постановок Голейзовского, но я никогда ни с кем не соглашусь, что “Песня любви” и “Весна” Рахманинова были плохими. В них было столько хорошего, чистого, юного, волнующего, светлого!

Мила. Москва, Полянский переулок, дом 2/6».

«“Аве, Майя”, по-моему, маленький шедевр. При первом его исполнении у меня был просто комок в горле. Не знаю, как Вы его трактовали с Бежаром, мне увиделась в этой миниатюре вся Ваша жизнь от первых движений ребёнка до всепланетного поклонения Вам. За эти секунды промелькнули и Ваш танец на улице под звуки репродуктора, и “Матросcкий” на Шпицбергене, и реверанс при поступлении в училище, и первые лебединые взмахи, и крылатые руки Эгины и Раймонды, Анны Карениной, Чайки, Кармен, Айседоры – всё-всё устремлённое к нам в зал, в мир, к людям и готовность отдать им всё, что имеет балерина, всё до последнего вздоха, до последнего поклона, до своего последнего па… Танцуйте! Дерзайте! Не сдавайтесь! Да поможет Вам Бог и Ваши друзья.

Ваш Вячеслав Жучков. Нижний Новгород».

«8 марта 52-го года я первый раз смотрел Вас в “Лебедином озере”, издали и по-новому воспринимал балет и Ваш танец. Об этом и хочу рассказать. Издали получается красиво, но холоднее, академичнее. Когда смотришь близко, сам всё принимаешь ближе к сердцу. Прежде всего я заметил одну черту – разница между московской и ленинградской балетной школой: обе стремятся к полной слиянности (музыки, танца, образа), но у москвичей эту слиянность освещает лицо артиста, а у ленинградцев – движения. Я всегда смотрю на лицо танцующего и от него уже (хотя это проходит одновременно) перехожу к движениям, и музыка является общим фоном. Так я всегда смотрю Ваши танцы и получаю полноту образа, его глубину и характерные черты.

Когда я смотрел Дудинскую в “Медном всаднике”, сразу ощутил расхождения лица с движениями, да она ещё и выступала перед нашей молодёжью. Но через некоторое время она своими движениями заставила меня забыть её лицо или не обращать на него внимание. Подобное заметил у Улановой – замечательные выразительные движения, но лицо с ними расходится. У Вас безукоризненно прошёл третий акт, у Вас нет соперниц, но уже есть ученица и последователи. Во втором и четвёртом актах тоже всё очень хорошо, особенно игра рук, особенно когда Вы проходите большое расстояние с игрой…»

«Кто видел эту чудесную пластику и эти неподражаемые пуанты, музыкальные, очаровательные движения и позы, обворожительную мимику, тот невольно задаёт себе вопрос: “Что выше, что очаровательнее – оркестровая музыка Чайковского или пластическая музыка Плисецкой?” Если трудно ответить на этот вопрос, то нетрудно почувствовать самой глубиной души, что соединение этих двух музык, этих двух муз создаёт чарующий художественный ансамбль, вызывая восторг и восхищение. Эраст.

27 марта 52-го года. Московская область,

Загорский район, Птицеград».

Телеграмма: «Смотрел Ваш творческий вечер по телевидению потрясён Вы великая балерина низко кланяюсь Марк Прудкин 84-й год».

«Я читала Вашу книгу и проплакала не одну ночь. Говорят, что книга злая. Чушь, это очень искренняя, смелая, правдивая, честная и бескомпромиссная исповедь. Я благодарна Вам за то, что назвали Ваших душителей-мерзавцев поимённо, другие почему-то не посмели.

А теперь о главном, о моей давней мечте. Я простая совковая баба, которую сумки превратили, как я сама себя называю, в гужевой транспорт. Но, несмотря на отсутствие даже начального музыкального образования, я страстно люблю классическую музыку, балет, живопись. И появилась у меня мечта несбыточная, мне очень хочется ею с Вами поделиться. Только Вы поймите меня. Вы, конечно, помните “Адажио” Альбинони, исполняется, кажется, оркестром под управлением Герберта Караяна. И я прямо как наваждение какое-то вижу Вас исполняющей этот танец-молитву. Я вижу здесь Вашу страстность и Вашу пластику, женщина обращается с молитвой к Богу, она молит Его о том, чтобы Он возвратил людям потерянные понятия чести, совести и чувства человеческого достоинства…

Тамара Ивановна. Москва, Выхино.

30 марта 1998 года».

«Рим, 10 декабря 1981 г.

Майя Михайловна, здравствуйте!

Это Лорреточка, да, итальянская девочка, помните? Как Вы себя чувствуете, я себя хорошо, но очень хочу быть в Москве, потому что без Ваших спектаклей не могу смотреть другой балет…»

«Дорогая Майя Плисецкая!

Я Вас увидел первый раз в 1976 году в Аргентине. Тогда мне было 10 лет и меня не очень интересовал балет как таковой. Перед спектаклем моя мама предупредила меня: “Смотри хорошенько, следи внимательно за Плисецкой, она превосходна”. Я думал, что не смогу отличить Плисецкую от аргентинских балерин. Как я ошибся. Как только Вы появились на сцене в “Гибели розы”, Вы меня очаровали. Такие движения! Такое выражение лица и тела! Какие руки! Затем пошёл “Умирающий лебедь”. Вы вызвали во мне сомнения: Вы – женщина или лебедь? Я смотрел Вас на экране в фильмах “Кармен-сюита” и “Анна Каренина”. С этого дня Вы меня окончательно очаровали.

Теперь я живу ближе к Вам, под Парижем. Ваша прелесть также на меня действует, хотя мне не удалось видеть Вас в Парижском дворце конгрессов.

Ваш поклонник Сантьяго Сорин. Франция».

«Уважаемая, Майя Михайловна!

Только что я посмотрел телевизионную передачу, в которой Вы участвовали, и тоже взялся за перо. Суть в том, что Вы рассказывали о взаимоотношении пластики в кинематографе, на телевидении, в целом в искусстве. Вы говорите о том, что сначала был жест, а уж потом слово. Вот почему роль пластики должна быть значительно больше. Вот почему балет должен быть органичным элементом в кино. Моя профессиональная деятельность не имеет отношения к искусству, я врач, детский невропатолог, старший научный сотрудник Института нормальной физиологии Академии наук СССР. Так вот, исследования, которые мне приходится вести на протяжении многих лет, очень созвучны тому, о чём говорили сегодня в телепередаче. <…>

Праздников Виктор Павлович.

Москва, Косинская улица. 19 декабря 1982 г.».

«Дорогая, милая Майя!

Все эти дни я находилась в раздумье, посылать Вам письмо это или нет? Вы сожалеете, что я видела Вас только в двух балетах. Это не так!!! Я видела Вас во всех танцуемых Вами балетах кроме “Лауренсии”. Ведь я девять лет жила в Москве, училась в ГИТИСе, окончила институт, аспирантуру и вот за эти девять лет успела пересмотреть, и не по разу, все Ваши балеты. Я видела Вас даже в “Осени” (“Золушка”) и в уличной танцовщице “Дон Кихота”, словом, видела не только в ведущих партиях, но и во всём, где Вы когда-либо танцевали. Даже была и на Вашем вечере в зале Чайковского, в танцах, поставленных Голейзовским. Словом, видела всё Ваше!»

Конечно, сквозь эти восторги прорывались и вопросы. А что происходит в главном театре страны? А почему так мало ярких премьер? И почему на сцене Большого нет в постоянной афише балетов Бежара с Плисецкой? И правда ли, что её имя под запретом в журнале «Советский балет»?

«6 октября 1982 г.

Майя Михайловна,

в Москве бываю очень часто. Во-первых, работаю в пресс-центре каждого балетного конкурса, во-вторых, видел за последние 10–15 лет все Ваши работы. В том числе был на Ваших творческих вечерах, на “Болеро”, “Айседоре”, “Лебедином”, когда танцевал Саша Богатырёв.

Сегодня вообще много непонятного. Как может академический театр работать два года над балетом “Золотой век”?! И что это будет? Боюсь, это повторение уже чего-то. Может быть, даже самого себя. Мне непонятно, почему в журнале “Советский балет” нет фамилии Плисецкая. Плисецкая, которая живёт, работает, да ещё как! Её нет, а есть живые памятники. Это, кстати, непонятно многим.

Сергей Чуянов. Горький, улица Фучика».

«11 мая 1983 г.

<…> Я давняя Ваша почитательница. Регулярно бываю на Ваших спектаклях уже более 20 лет и жалею только о том, что это не произошло ещё лет на 10 раньше, когда я, будучи студенткой, стала постоянной посетительницей Большого. Тогда мои главные симпатии были отданы опере. Но именно Ваше искусство – феноменальная, умопомрачительная техника, огромный темперамент, который буквально электризует зал, широчайший диапазон исполняемых партий – привело меня в стан преданных поклонников балета. И это уже на всю жизнь. Все эти дни возвращаюсь мыслями к Вашему творческому вечеру. Какой же это был праздник! А цветочный шквал, который обрушился на сцену в конце, – такое забыть нельзя. Поистине это был триумф Вашего неувядаемого таланта. Жаль только, что такие праздники столь редки. Предыдущий вечер был в 1978 году. Ваше “Болеро” удалось увидеть только однажды, а “Леду” не видела совсем. Почему так? Впрочем, понимаю, что это вопрос риторический. Очевидно, от Вас не зависит, но всё равно обидно.

Наталья Павловна».

Когда Плисецкая взялась ставить балет «Чайка» по Чехову, многие недоумевали. И даже не по поводу того, какой Майя хореограф. Она и сама не скрывала, что берётся в театре за постановки от безысходности. С Григоровичем не было никакой совместной работы, всё то, что предлагала балерина, его не интересовало. Приглашать других хореографов Юрий Николаевич не хотел. А жить и творить, как говорится, надо. Речь шла о другом. Чехов и балет. Как-то не складывался пазл. Тем интереснее было посмотреть, что получится.

А получилось явление. О балете много говорили, писали, спорили. Особенно когда вышел фильм-балет и его смогли посмотреть сотни тысяч любителей балета и Чехова. И Плисецкая опять-таки одержала творческую победу. И зритель её поддержал.

«Дорогая моя!

Никогда и никому я не писала подобных писем. Но, просмотрев дважды ваш фильм-балет “Чайка”, удержаться было просто не в силах. Я не являюсь рядовой очередной поклонницей Вашей. Нет-нет, всё гораздо серьёзнее. Я воспринимаю Вас как эталон истинной женщины – талантливейшей, красивой, сильной, мужественной.

А ведь мы с Вами когда-то были знакомы. Фотография – Вы и моя дочка Танечка из кинофильма “Хованщина” – все эти долгие годы украшает мою комнату. Ваше выступление перед началом фильма какое-то проникновенное и очень убедительное, растрогало меня до слёз. Когда Вы вспоминали прощание у поездов войны, я плакала навзрыд. Господи, как же вообще уж очень точно обрисовали. Каждое слово – в самое сердце. Балет поставлен Вами блестяще. Великолепная и точная музыка.

Скажу по секрету, когда мне уж очень тяжко бывает, я мигом внутренне обращаюсь к Вам. И знаете ли, помогает.

Елена Санько, участник Великой

Отечественной войны. 16. 02. 82».

«Ваш балет “Чайка” я расцениваю именно как завоевание. Что я подразумеваю под этим? Прежде всего, я подразумеваю ту тенденцию, которая в Вашей “Чайке” с ещё большей силой заявила о способности современного балета нести в массы суровую правду жизни. Это ещё один шаг в освоении реализма в искусстве балета, и в этом Ваша величайшая заслуга.

Не знаю, отметили ли это Ваши столичные критики или ограничились традиционными высказываниями и комплиментами.

Второе достоинство балета – монолитность его формы, исключающая фрагментарность. Музыкальные, пластические и классические решения балета выше всяких похвал. После “Чайки” многое уже в других балетах воспринимается как анахронизм.

Галина Боровых. Курск, Димитрова, 56.

14 мая 1982 г.».

«Дорогая Майя Михайловна!

Я все эти годы слежу за Вами, смотрю все спектакли с Вашим участием, когда бываю в Москве. В этом всегда помогает Рахиль Михайловна, спасибо ей огромное. “Чайка” меня просто потрясла, надо быть действительно по-настоящему талантливым человеком настолько, чтобы в балете так передать Чехова. Меня поразил по-настоящему чеховский дух балета, на мой взгляд, здорово найден контраст в движениях людей, которые окружают Нину и Треплева, и их самих. Музыку Щедрина в этом балете можно назвать музыкой чувств. Мама моя пожилой человек, пишет мне: думаю, как это, Чехов и балет?! А посмотрела и убедилась: ведь это и настоящий Чехов и настоящий балет.

Когда я бываю на Ваших спектаклях и вижу, как Вас любят и принимают, я счастлива за Вас.

Ваша Эля».

Легендарную «Кармен-сюиту» Плисецкая просто выстрадала. Выгрызла брешь в советской охранительной системе. Но ведь не только чиновники-ретрограды восстали против новаторского спектакля. И не все зрители приняли этот образ Плисецкой. Сама балерина пишет об этом холодном отношении зала на премьере. Хотя и не надо забывать о том, что это был зал не столько настоящих поклонников балерины, сколько номенклатурных чинов, их жён и родственников, доставших билеты по блату. Шли на зажигательные испанские танцы, на полёты Плисецкой над сценой, на её фуэте и баллоны. А тут вдруг главная героиня работница табачной фабрики (ну это ещё ничего, наша, пролетарская), но вот свободная любовь – это не про нас, советских людей…

«Балерина Плисецкая,

Вы считаете, что «Кармен-сюита» хорошая, вернее, Вы хороши в ней? Нет и нет. Ни то и ни другое. Что с Вами? Зачем известной, с мировым именем балерине потребовался танец, граничащий с порнографическим рисунком? Тем самым Вы теряете высокое признание у зрителей. Хорошая балерина должна быть осторожна в выборе для себя вольных ролей. Ваш рисунок танца и отдельные позы (да, позы, Вы позируете, потому что на какие-то секунды времени застываете в них) тех женщин дома терпимости, которые были показаны в одной из американских внеконкурсных кинокартин на кинофестивале в Москве в 69-м году, – “Моя милая”. И это после того, когда Вами были исполнены такие прекрасные партии! Нет, на сцене была не Плисецкая, хотя с её лицом, а другая какая-то балерина, которой можно поручить подобные партии.

Плисецкая должна всегда оставаться Плисецкой, балериной, которая достигла вершины искусства; так же как Уланова всегда остаётся Улановой.

Уланова и Плисецкая – это единственные непревзойдённые балерины. А это обязывает ко многому.

Плисецкой требовалось исполнить блестящий, искрящийся, стремительный испанский танец, полный пленительной грации. Не было грации, были только “углы”.

Разве балерина Плисецкая не смогла бы исполнить божественный по красоте испанский танец и затмить всех испанских танцовщиц? Были у неё эти возможности? Да, да, да.

Так почему же мы увидели в её исполнении безнравственный, циничный, граничащий с порнографией танец?

Татьяна Сидорова. 2 марта 1970 г.».

Плисецкая прошла и через это, чтобы доказать человеческие страсти и чувства – это главное в балете, а не фуэте с арабеском. Ведь именно за это её любили. И готовы были даже на театральной люстре висеть, чтобы только увидеть её Кармен.

«Это безнадёжная задача – приблизиться к планете Майя. Можно выпустить 40 “умирающих лебедей” и столько же Кармен, которые виртуозно танцуют “Хабанеру”. Но не бывает ещё Кармен: один взгляд, одна пауза, поворот головы – больше ничего не надо. Последнее действие (“французское”) потрясло абсолютно… Вообще красота музыки немыслимая, мы давно отвыкли просто от такого понятия. Феерична – и феерично сыграна. Ну конечно, гениальная героиня. Вся роль, вся пластика вплоть до плавающих над белым лицом белых ладоней, пальцев, – плечи и локти сливаются с темнотой, видны только ладони, и это фантастично».

«Не удивляйтесь, пожалуйста, этой дерзкой записке, но написать её меня вынудило огромное желание увидеть Вас на сцене, увидеть Вас – Кармен.

Мне так хочется, хоть за пятой колонной, хоть с люстры – один-единственный раз взглянуть на Вас, на ту, о которой ходят легенды.

С искренним уважением к Вам А. Начаров».

«Уважаемая Майя Михайловна!

О Вас в балете известно почти всё. Ну а о Вашем вкладе в высшее достижение велоспорта, наверное, не знаете и Вы сами. Я тоже узнала об этом в декабре 1996 г. И рассказал мне эту историю мой сын Марат Ганеев, чемпион мира 1981-го и 1982 г. среди юниоров впервые в нашей стране и чемпион мира 1987 г. И помогли ему Вы, накормили в самолёте двух мальчиков 16-ти лет, летевших вместе с Вами в Италию. Там проходил чемпионат мира. Может быть, это и помогло стать им чемпионами мира-82. Когда Марат рассказал мне эту историю, Вы мне сразу стали родной и близкой и такой дорогой! Я хотела написать в Москву поблагодарить, но постеснялась. А теперь сам Бог помог мне поблагодарить Вас, здесь, в Тольятти, где появилась балетная школа, носящее Ваше имя.

Ольга Ефимовна».

Да, могу подтвердить. Любила Майя Михайловна подкормить тех, кто рядом оказывался.

И уж простите, но закончу ещё одним письмом из колонии. От Юлия Даниэля.

«4 декабря 1968 г.

Сегодня было чудо. По недосмотру чьему-то нам показали фильм “Майя Плисецкая” – явное нарушение нашего строгого режима, предусматривающего демонстрацию только таких, извините за выражение, шедевров, как “Пустыня” (по Ю. Трифонову) или “Серая болезнь” (чёрт его знает, по кому). Ну с “Пустыни”-то я удрал после первой части, а “Болезнь” эту досмотрел до конца: там время от времени на экране появлялся очень милый эрдельчик и был даже кусок собачьей выставки.

Так вот, я продолжаю утверждать, что в балете я ничего не смыслю; но, братцы мои, какое это было наслаждение – смотреть Плисецкую! Кажется, всех проняло: за весь сеанс ни одной скабрезности не было сказано, ни одного грубого слова – такого я здесь просто не припомню. Говорить что-либо о Плисецкой я не решаюсь – боюсь глупость сморозить; но это было полтора часа чистой радости.

Когда она мелко-мелко переступала на пуантах, я ловил себя на том, что шевелю пальцами ног – в валенках…»