Лауреат Нобелевской премии, академик Пётр Капица, посмотрев пламенное «Болеро», признался потрясённо: «В Средние века таких, как Вы, Майя, сжигали на площади». Она засмеялась с нескрываемым удовольствием: это было лучшее, что она о себе слышала.

Весь мир был у её ног. Я бы сказал, и у гениально струящихся рук. Конечно, она была великой. Но величие своё несла так по-земному просто, что ни сердцем, ни кожей ты этого не чувствовал. И никакая «позолота идолов», о которой предупреждал когда-то Флобер, не оставалась на пальцах.

Она могла запросто, сразу с порога усадить за стол: «Вы явно не успели из-за работы поесть, а у нас сегодня отварная говядина с квашеной капустой». Или оторваться от чтения будущего с ней интервью, где ей было интересно всё, даже как запятые расставлены, и сказать: мы долго уже работаем, если хотите в туалет, вот там, направо…

И в этом не было ни капли панибратства, ни желания быть своей. В их с Щедриным трехкомнатной квартире в доме Большого театра на Тверской не было императорского фарфора, антикварной мебели, картин в золочёных рамах. Самым дорогим для неё был старенький детский кофейный сервиз, который им с мамой подарили, когда добирались до Шпицбергена. И несколько рисунков Марка Шагала.

Во время той мюнхенской встречи я удивился, что они с Щедриным живут в арендованной квартире. Она ответила просто:

– А нас устраивает! Есть женщина, которая в нашем доме моет лестницу, она раз в неделю и у нас убирается, продукты покупаем сами.

– И так живёт великая балерина?!

– Я не нахожу радости в том, чтобы шиковать. Я нахожу в этом заботы. Я знаю людей, известных и очень обеспеченных, которые жили в отелях. Набоков, Давид Бурлюк с женой Марусей. И я не считаю, что они не правы. Достаточно других забот.

Она была такой, какой была. И это нисколько не размывало образ богини. Так Алексей Толстой называл Галину Уланову – «обыкновенная богиня». Надо признаться, это и про Плисецкую – точнее не бывает. Лучше великого писателя всё равно не сказать.

Хотя, прочитав мемуары Плисецкой, бежавшая на Запад советская балерина Наталья Макарова заметила, что «до этой книги мы думали, она – богиня, а теперь мы знаем, что она такая, как и мы». И это далеко не единственное мнение: многим тогда казалось – откровенно рассказав о жизни, Плисецкая своими руками разрушила миф о «небожительнице». Что же, у классиков и на это есть ответ, поразительно точный:

«Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. Толпа жадно читает исповеди, записки еtс., потому, что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы. Врёте, подлецы, он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе!»

И самое удивительное, это нисколько не отменяло неповторимую загадочность натуры, гордую осанку и невероятную притягательность, даже тогда, когда ничего не делала – просто сидела и смотрела тебе в глаза.

«Наблюдая за Майей, я часто думала, как гениально устроено это парадоксальное существо. Магический темперамент Майи на сцене, божественная гармония тела, этот небесный образ абсолютно не соответствовал её поведению и реакциям в обыденной жизни, – вспоминала писательница Зоя Богуславская, жена Андрея Вознесенского. – Правдивая до резкости, нетерпимая к пошлости, дилетантству, она, подобно разрушительному смерчу, могла уничтожить, унизить малознакомого человека, сровняв его с землёй, если видела в нём недоброжелателя, невежду. Впрочем, спустя месяцы, так же внезапно, могла пожалеть или забыть о сказанном – и как ни в чём не бывало встречаться с обиженным».

Нет, конечно, Майя Михайловна была собой и тогда, когда её обуревали штормовые чувства. Когда она злилась, была недовольна или возмущалась. Однажды я на час опоздал на встречу. И ещё с порога понял, что попал в страшную немилость. «Ради бога извините, Майя Михайловна, это Москва, дикие пробки, время пик», – оправдывался безнадёжно. Ледяной голос, холодные глаза. «Я встала в семь утра, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к встрече, вот и вам следовало сделать так же!» Мне казалось – всё пропало, видимся в последний раз.

Но даже в этом состоянии снежной королевы она ценила чужую работу. И читая интервью, понемногу оттаивала: разговор, похоже, удался. Потом вместе спускались вниз, где ждала машина: она ехала в театр. И прощаясь, вдруг приобняла и наградила дружеским поцелуем. Я понял, что прощён. А на щеке чувствовал удивительно лёгкий запах её парфюма весь этот длинный и хмурый осенний день.

Хотел написать – её любимого «Бандита». К нему великую балерину когда-то приучил великий футболист. Она написала Марадоне – в его трудную минуту – письмо с поддержкой, вступилась за него и получила в ответ неожиданный подарок. Но Марадоны давно нет. Фирма перепродана, найти «Бандит» можно, говорят, только в Америке, да и то не всегда. В конце концов любимый аромат она то ли устала искать, то ли просто устала от него за столько лет. И обожавший её театральный критик Сергей Николаевич посоветовал попробовать другие духи: бренд тот же самый. В музее-квартире до сих пор так и стоят два флакона, храня вечный аромат сандала и туберозы.

Многие до сих пор спорят: была ли её жизнь каторжной? Ведь, прочитав мемуары, можно сделать и такой вывод. Пожила бы, мол, в деревне, как крепостная – без паспорта, в холоде и голоде, загибаясь от тяжёлой работы в колхозе «Путь коммунизма».

Действительно, она не была колхозницей с беспросветными трудоднями – и шпалы ломом, как иные русские бабы, не укладывала. У неё была своя каторга, правда, в цветах.

Плисецкая – прима-балерина assoluta, а ещё – народная артистка СССР, лауреат Ленинской премии. «Плисецкая является выдающейся представительницей советского хореографического искусства в нашей стране и за рубежом, искусство Плисецкой получило широчайшее признание, её гастроли упрочили мировую славу советского балета», – совершенно справедливо, хоть и казённым стилем, отмечалось на заседании Комитета по Ленинским премиям в области литературы и искусства. Увы, регалии действовали на многих чиновников и коллег балерины, как красная тряпка на быка.

Плисецкая в ответ продолжала неистово бороться, доказывая, что советский балет – не только чудная, но местами костенеющая классика. Это – и новаторский стиль, движение вперёд, радость творчества. И вечный поиск. Всю жизнь ей казалось, что то, что сделано, не надо повторять. «У моего Лебедя руки, голова устремлены назад. Откуда это? От Павловой, у которой всё вперёд!» – с неиссякаемым запалом объясняла она. Даже свою неудачу превращала в сверкающую победу. Однажды не получилось фуэте («Я не знаю, что такое фуэте, это же трюк!»), тогда она попробовала пойти кругом с бешеным ритмом – восторг зала выше потолка.

Очень любила танцевать, когда оркестром дирижировал Евгений Светланов. Хотя он совсем не балетный дирижёр. Он не просто палочкой махал, он с Чайковским разговаривал. Однажды на гастролях в Пекине случилось непредвиденное. В «Лебедином озере», в третьем акте начинается выход Одиллии. Пауза и взрыв звуков. И вот внезапно оркестр стал играть в таком невероятном темпе, что казалось, это полная катастрофа, успеть за ним невозможно. Она успела. И потом с восторгом рассказывала, как было страшно эффектно. Она всегда танцевала музыку, а не под музыку. Другая бы на её месте от страха застыла. А она выдала шедевр. Да, правда, для этого надо быть Плисецкой.

Готовность к эксперименту – постоянная. Поэтому, когда телевидение стало набирать силу, она с азартом бросится участвовать в фильме-балете «Фантазия» (по тургеневским «Вешним водам»). Режиссёр – лучший из возможных, легендарный Анатолий Эфрос. Герой драматической части – такой, что только мечтать – Иннокентий Смоктуновский, а балетной – один из любимых её партнёров Анатолий Бердышев.

Майе Михайловне подскажут, что в Минске есть молодой хореограф Валентин Елизарьев – вагановской выучки, ярко талантливый. Даже «Кармен» поставил, но абсолютно свою, не такую, как в Москве. «Какой вы молоденький!» – изумится она, когда увидится с ним впервые. Но возраст никого не смутил: ни её, ни его. Ради творческого результата она готова была на всё. Даже шнурки завязывать молодому балетмейстеру. И это не шутка. На очередную репетицию Елизарьев пришёл прямо перед съёмкой в белоснежной студии «Фантазии». Чтобы не наследить, – на ногах бахилы на верёвочках. В какой-то момент шнурок развязался, – и Майя, грациозно нагнувшись, его завязала. Ничто не должно мешать работе. И у нестоличного хореографа робость как рукой сняла.

В это трудно поверить, но блиставшая на мировых сценах Плисецкая сама робела перед Эфросом. И растерянно мучилась, не понимая, почему он провёл с ней только две репетиции. Уже потом, после выхода фильма-балета, когда известный театральный критик Наталья Крымова, жена Эфроса, будет брать у неё интервью, выяснится, что это режиссёр стеснялся рассказывать балерине, что и как играть. Мол, она же – Плисецкая. «Он относил вас к редкому ряду актрис, у которых абсолютный слух, которым не надо много объяснять, потому и репетиций мало было», – приоткрыла Крымова тайну.

А может, и хорошо, что эти великие творцы стеснялись друг друга, – фильм-то получился отличный. Удивительный симбиоз драмы, пластики и музыки. Картина и сегодня смотрится на одном дыхании – а прошло полвека!

«Фантазия» была тем редким случаем в её жизни, когда можно было полностью отдаться творчеству, не тратя силы, нервы на бои с ретроградами. Когда однажды один из чиновников после церемонии вручения Плисецкой французского ордена Почётного легиона решит её слегка поддеть, мол, такие награды дают участникам Сопротивления, она тут же отбреет: «У меня вся жизнь – сопротивление». И говорила чистую правду.

Ей порой было очень горько от того, что растратила столько душевных и физических сил впустую – на это самое сопротивление, ерунду, жизненную дрянь. Вот бы всё отдать работе – ведь сколько осталось невоплощённым! Однако стряхивала подобные мысли, как капли дождя, и неслась дальше по жизни.

И появлялись то «Мария Стюарт», то «Безумная из Шайо»…

«Дорогая Майинька!

Поздравляю тебя с очередным триумфом, которые должны были бы тебе уже надоесть… А всё-таки должно быть приятно. Любящий тебя всю жизнь Слава (напористый)».

Так напишет ей с неизменным юмором Мстислав Ростропович. Они в Мадриде как-то окажутся в одном отеле и будут вместе ходить завтракать. И каждый раз он, как галантный кавалер, будет писать приглашение на завтрак на листочках из отельного блокнота. Она эти записочки сохранит до конца жизни: Ростроповича боготворила.

Именно Ростропович поддержит её в смутные октябрьские дни 1993 года, когда был запланирован её юбилейный вечер в Большом театре. И накануне приглашённые звёзды из-за рубежа стали дружно отказываться ехать в Москву, где стреляют, где ожидается штурм Белого дома. Забоялись. Плисецкая шла сквозь баррикады пешком в театр и растерянно раздумывала, что ей делать. Не до балета людям было. И всё же вечер состоялся и зал был полон. И смелые артисты нашлись. Великий Ростропович сам предложил ей сыграть её «Лебедя». Такое их совместное выступление было впервые. И, как любой экспромт, это было великолепно.

Она очень любила смелых и независимых людей. Сама была такой же. Даже неприятные и мутные ситуации, когда непонятно, как повернётся дело, её не пугали. В 1987 году Майя должна была лететь на юбилейный гала-концерт выдающейся американской танцовщицы Марты Грэм: та пригласила её лично. В Нью-Йорк Плисецкая улетала из Испании, где гастролировала с труппой. Все разрешения, билеты, визы на руках. Вдруг из нашего посольства приезжает атташе с убедительной просьбой: не участвовать в концерте, где будут невозвращенцы Барышников и Нуреев…

Казалось, перестройка вовсю наступает. Но нет, как выяснилось, не докатилась она не только до дальнего посольства, но и до ближних столичных чинов. Вернувшись из Америки, где выступала с триумфом (есть тогдашнее знаменитое фото, где Плисецкая в обнимку с Барышниковым и Нуреевым), она пишет письмо Михаилу Горбачёву:

«Немало у нас перестраховщиков, людей, для которых перестройка – пустое слово. Я это почувствовала…»

Она всё равно ни о чём не жалела. И всегда стремилась к правде. Неправда её унижала. Мучила, не давала покоя. За что Плисецкая всю жизнь и расплачивалась по полной. Даже когда в 1990-е годы, на родине, но уже в иной стране, занялась конкурсом балета в Петербурге.

Ей ведь до последнего дня было интересно: что делают молодые, как они дышат, о чём мечтают. Свой конкурс «Майя» она затеет, чтобы проникнуться творческой жизнью нового поколения, помочь ему пробиться, найти место под солнцем. Хотя Плисецкая искренне удивилась, когда в начале 1993 года раздался звонок из Петербурга с предложением проводить балетный конкурс её имени в городе на Неве. Ведь вся её сценическая жизнь связана с Москвой. На сцене Мариинского (в советское время – Кировского) театра танцевала совсем немного.

Идея, как ни странно, её привлекла. Тем более что мэр Петербурга Анатолий Собчак был обеими руками «за». Но инициаторы конкурса не преминули предупредить: есть и сопротивление. Даже в Мариинском театре. Поэтому рассчитывать на его сцену не приходится. Уже когда приехала в Петербург обсуждать всё детально, Анатолий Собчак рассказал, что Юрий Григорович и Олег Виноградов (главный балетмейстер тогдашней Мариинки) приходили к нему и уговаривали конкурс не проводить. Причём настаивали упорно – но он не поддался.

Неожиданно для неё эту историю подтвердит президент России Владимир Путин. Он приедет поздравить Плисецкую с 75-летием в Большой театр. За кулисами они так разговорились, что их выход на юбилейную сцену пришлось объявлять дважды. Президент расспрашивал о детстве на Шпицбергене, а потом неожиданно вспомнил про конкурс «Майя». «Не проводится он больше, после дефолта сложно со спонсорами», – с сожалением сказала Майя Михайловна. И благодарно вспомнила Собчака, который устоял перед Григоровичем и не предал.

И тут Путин говорит, что он всё это хорошо знает: как раз тогда был в кабинете Собчака в Смольном…

Мэр Анатолий Собчак, кстати, каждый раз лично, с огромным букетом роз, встречал Плисецкую на вокзале: не могли помешать ни занятость, ни плохая погода. И первый танец Майи на специальном балу конкурса отдавался, конечно же, ему. А конкурс действительно помог открыть новые имена: его авторитет и итоги были несомненны. Ведь Плисецкой удавалось собирать в жюри лучших мировых танцоров и хореографов. Но в 1998 году грянул разрушительный дефолт: российскую экономику шатало, деньги обесценивались на глазах – так что они с Щедриным остались ещё и в долгах.

В бурные и расхристанные девяностые она переживёт не только это. Открылись шлюзы «свободы слова», и правда, замешанная на многолетней советской немоте, затопила страну. Все будто соревновались в рьяном стремлении пнуть ушедший Советский Союз. У Плисецкой были свои счёты, но не со страной, которую она любила, которой не изменила, несмотря ни на что, – а с системой.

Когда в своё время, после хрущёвского развенчания культа Сталина пошли разговоры, что на очередном съезде КПСС эти решения могут быть пересмотрены, и даже появились о том какие-то публикации, Плисецкая, не раздумывая, подписала письмо интеллигенции против реабилитации вождя народов.

И неудивительно, что спустя много лет в интервью тележурналисту Владимиру Познеру она будет говорить о жертвах репрессий 1937 года, о тюрьмах и лагерях НКВД. И заявит, что лично для неё такой коммунизм – как фашизм. Причём это интервью состоялось в немецком Мюнхене, где её муж много лет работает по договору с крупным европейским издательством музыки. Потому трудно сказать, что в большей степени – жизнь в Германии или само это заявление – так разнервирует многих соотечественников. Самые возмущённые в интернете забросали её упрёками, словно камнями.

Майя, как дочь репрессированных родителей, имела право на многое и знала, о чём говорила. Потом, конечно, семью реабилитировали. Но жизнь отца, здоровье матери и счастливое детство троих детей никто не вернул.

До сих пор ей, уже покинувшей землю, аукаются те слова: многие, и даже явные поклонники, не могут их простить. Но она всегда подчёркивала: «Я никогда не нападаю первой. Я отвечаю, но громко, не шёпотом!»

Что же, она даже сама себе не слишком – и уж точно не всегда – нравилась. И этого не скрывала.

Вот что говорила без всяких прикрас: «Многие из нас портят свою жизнь по собственному желанию… В большинстве случаев мы сами виноваты в том, что с нами случается. Человек должен всякую причину прежде всего искать в себе. Я много сама себе сделала плохого – не на 100 процентов, но, может быть, процентов на 90 больше, чем мои враги. Всё, что у меня произошло неприятного, плохого, неправильного, обидного, горького, я это сделала сама. Однако самобичеванием заниматься также глупо – человек есть, как он есть».

Верно, непрерывно посыпать голову пеплом и умирать от критики – занятие точно не для Плисецкой. «Если на том свете нас ждёт вечный отдых, стоит ли устраивать его репетицию на этом?» – лихо шутила Майя Михайловна, обязательно отмечая каждый свой юбилей. При этом: «Сидеть на сцене на золотом троне, засыпанной с головы до ног цветами?! Чувствуешь себя, как на кладбище. Это не для меня». Потому круглые даты отмечала ярко, размашисто, открывая публике новинки, приглашая невероятных исполнителей со всего мира. Ну и сама выходила на сцену, чтобы порадовать творением Бежара «Аве, Майя!».

В апреле 2015 года Плисецкая прилетает из Мюнхена в Москву: обсудить празднование своего девяностолетия. Где оно пройдёт – сомнений нет. Конечно же, на сцене Большого театра! Возражения не принимаются.

Всё должно быть именно так, как она видит. Она скучала по своей публике, по грому аплодисментов, по стихии восторженного зала. Осознавая реальность, она так и говорила: хотя бы ещё раз окинуть взглядом зал, знавший её триумфы, пройтись за кулисами, повидавшими и славу, и слёзы, и любовь. Не важно, что театр пережил капитальный ремонт. Нет уже досок сцены, впитавших рабочий пот. Новая ручка на двери служебного входа не помнит прикосновений её удивительных рук.

«Так хочется выйти на сцену Большого! В последний раз», – вновь вздыхала она в беседе. «Майя Михайловна, что за разговоры?» – пытался я увести разговор. «Колечка, каждый день уже дорогого стоит!»

Сама расписала весь сценарий творческого вечера. Обсуждая его, тогдашний директор Большого театра Владимир Урин предложил кое-что изменить, но она твёрдо стояла на своём. «Володечка, это мой вечер, я хочу его провести так, как мне видится!»

«…Ансамбль Моисеева, что-то эффектное, но не длинное…

Вариации из станцованных мною балетов…

Испанское фламенко – женщина (желательно, лучшая на сегодня)…

Балет Аллы Духовой с брейк-данс и прочими эффектами…

“Роза” – Лопаткина…

“Болеро” целиком – Вишнёва с балетом Бежара…

“Кармен” – Захарова…

Кода вечера – пять-шесть минут последних тактов “Болеро” – мой выход вживую из центра сцены под музыку…»

Собиралась выходить в дивном карденовском платье. Царить, как всегда, на любимой сцене.

Всё так и было. Только без неё.

Жизнь не раз была жестока с Плисецкой. Но в этот, последний раз – особенно.

Она как будто что-то чувствовала. Когда с Андрисом Лиепой, который занимался программой юбилея, уже обсудили все детали, она вздохнула: осталось главное.

– Что, Майя Михайловна? – спросил Андрис, полагая, что забыли внести ещё одну правку.

– Дожить! – сказала вдруг с непривычной грустью.

Лиепа рассказывал: у него прямо физически кольнуло сердце.

2 мая, за полгода до юбилейного вечера в Большом театре, Майя Плисецкая скоропостижно скончалась.

Они с Щедриным только что вернулись из Москвы, где проходил Пасхальный фестиваль Валерия Гергиева. Неутомимо носились по концертам, засиживались на дружеских встречах чуть ли не до утра, как будто и не было на плечах тяжести лет.

Плисецкая и Щедрин в последние годы любили бывать в Петербурге. Гергиев у себя в Мариинке ставил изумительные оперы Щедрина «Левша», «Очарованный странник» с щемящей русской нотой. Майя неизменно была рядом. Она восторгалась Гергиевым: «Это мощь, это космос!» Они дружили. Последний раз в своей жизни Плисецкая танцевала как раз дома у Гергиева. Новый год вместе встречали. «Я станцевала осетинский танец, красотка жена Гергиева подыграла мне на аккордеоне.

– Где научились?

– Там же на вечере, сестра Гергиева показала мне принцип танца, а я стиль схватываю моментально. Я вообще люблю слово «стиль». Все плакали от восторга. А Шедрин был поражён.

Когда случился чёрный день её ухода, я был за городом, у друзей. Тут же позвонил в Мюнхен, просто не веря в случившееся. В трубке – совершенно незнакомый мужской голос.

– А вы кто?

Назвался. И вскоре услышал слабый голос Родиона Константиновича:

– Да, это правда.

– Родион Константинович, можно, я прилечу?

– Да нет, мой дорогой. Страдать надо одному. Знаете, её сбило влёт, как птицу. Помню, когда-то охотились в Беларуси, и охотники били птиц влёт… Она же в полном порядке была. Я до сих пор не понимаю, что случилось: вот лежат её часы, перчатки. Не понимаю…

Затихает. Молчит. Слышу, что пробиваются слёзы. И не знаю, что сказать, любое слово сейчас лишнее, бессмысленное.

– Мы были вечером накануне на стадионе. Смотрели матч. Поели в перерыве. И перед футболом, и после него сидели долго, часа два. После футбола были пробки, уехать сразу трудно. Она не жаловалась ни на что. А потом – она такой человек, что слова о здоровье не добьёшься. Может быть, она меня ранить не хотела…

Плохо стало дома, когда вернулись: Щедрин срочно позвонил русскому доктору, у которой они консультировались. Врач жила недалеко, прибежала быстро, едва накинув пальто. Похоже, инфаркт. Когда «скорая» увозила, Майя Михайловна впала в кому. Наутро Щедрин поехал в клинику. Врачи пытались спасти, но инфаркт оказался обширным, а сердце – очень слабым, измотанным годами. И как выяснится позже, сердце, похоже, давало знать, что беда случится. За день до того они с Родионом Константиновичем приехали домой, поставили машину на подземной парковке и стали подниматься по лестнице. Вдруг Майя Михайловна остановилась: «Не могу идти, тяжело совсем». И даже присела на ступеньку. Потом потихоньку, с остановками они поднимутся в квартиру. От вызова врача она опять отказалась. Пройдёт, мол, просто устала. А через день случилось то, что случилось.

По словам Щедрина, в больнице в какой-то момент балерина всё же пришла в себя.

– Буквально на несколько минут. Узнала. Сказала, что любит… И опять провалилась в кому, чтобы уйти насовсем. Знаете, что ещё поразительно. Она почти в тот же день, когда увезли в больницу, купила цветы. Они все завяли. Мои друзья меняли воду, подрезали, но ничего не смогли сделать. Лилии куплены были в хорошем месте, поставлены в высокую вазу. Бутоны были роскошные. Но не раскрылись. И розы тоже завяли, и тюльпаны с пионами. У нее была какая-то взаимосвязь с цветами, какая-то тайна.

Глядя на то, как она прекрасно выглядит, ей неизменно задавали вопрос: «Как это вам удаётся? Золотые нити?» Она смеялась: «Нет, это в молодости надо делать». И рассказывала почти притчу: «Вот я приношу домой букет роз, ставлю в воду и каждый день меняю её, подрезаю стебли цветов. Пока не остается одна последняя роза. Вот так и люди». Это природа…

Когда в Москве открывали памятник в сквере на Большой Дмитровке, как раз там, где на доме огромное граффити с Плисецкой, Родион Щедрин вспомнил, что во времена Майиной молодости здесь кустилась невероятная сирень. Вот бы посадить эту красоту да поставить лавочки, чтобы встречалась влюблённая молодёжь. Так и вышло. И сирень цветёт, и молодёжь тут роится. И многие москвичи, возвращаясь после спектакля в Большом, заглядывают к Майе. Я уверен, что это место пришлось бы ей по душе.

Самое поразительное, что памятник-то она при жизни видела. И даже своей рукой вносила изменения.

Создатель – уральский скульптор Виктор Митрошин. Они познакомились, когда в Петербурге проходил конкурс «Майя». Нужен был талантливый автор для статуэтки «Гран-при». Предложили Митрошину – и он сделал эскиз. Плисецкая была в восторге: то, что нужно, характер налицо, линии летящие! Ей, надо сказать, мало что нравилось из её живописных портретов, а скульптурных – почти и не было. А тут набросок – и сразу по душе.

Потом она позировала. Статуэтка оказалась достойной, побывала даже на выставке в Париже, где её увидел Карден. Был искренне восхищён: скульптура летает! Так и Майя считала. Это для неё было главным.

Как-то, когда скульптор был в гостях у балерины, она спросила: «Может быть, сделаем портрет?» Он охотно согласился – при одном-единственном условии: «Буду делать так, как хочу!» Майя не спорила. Знала лучше всех: творчество – территория свободы.

Виктор и предположить не мог, что этот портрет превратится в памятник.

Из воспоминаний скульптора Митрошина:

«Вдруг Плисецкая позвонила:

– Над чем работаете?

– А что случилось?

– Я листаю твой буклет, давно ты меня не лепил!

– Всё, Майя Михайловна, начинаю Кармен.

– Я тебя не заставляю, я не говорила, чтобы именно Кармен.

– Майя Михайловна, я уже начал.

Вот так оно и началось. Я взял эскиз, съездил в ноябре как раз на её день рождения. Она говорит:

– А у меня суставчик не такой. У меня он более мягкий.

Я и говорю:

– Майя Михайловна, вот вам ножичек, режьте.

– Как режьте?!

– Ну, режьте, режьте, какой у вас должен быть суставчик.

Вот она аккуратно всё, что хотела, отрезала. Так что принимала участие в создании будущего памятника.

– Я когда к памятнику подхожу, кладу алые розы. И она как бы со мной здоровается: там по металлу идёт ударчик. Я когда рассказываю, все думают: может, у него крыша поехала, свистит что-то. А это мы с ней как бы общаемся»…

Но за памятник – вечная наша история! – пришлось побороться. Помните её слова «У меня вся жизнь – сопротивление»?

Деньги на увековечение памяти давало правительство. И у чиновников оказалось своё мнение: Кармен не нравилась, лучше бы Лебедь… Ничего не меняется: даже спустя годы они страховались!

Но уральский мужик Митрошин оказался с характером – не зря нравился Плисецкой. Кармен и только Кармен! Мол, Майя Михайловна видела эскиз – и даже сама правила. Родион Щедрин скульптора решительно поддержал. Так вдвоём и отстояли легендарное признание: «Я умру, а Кармен никогда!»

Именно такой, беспечальной и страстно молодой, она хотела остаться в памяти. Потому и завещала развеять свой прах в России. Чтобы стать русским ветром, тёплым дождём, зелёной травой и листвой…

Не понадобилось ни Новодевичье в Москве, ни панихида в Большом. Прощание в узком кругу, в небольшом крематории маленького городка под Мюнхеном.

Когда в самом конце августа 2025 года я дописывал эту книгу, пришла печальная новость об уходе из жизни и Родиона Щедрина. Видимо, решил вместе встретить ее столетие. Там в космосе.

Он так и не смог смириться с тем, что его Маюши больше нет.

…Азарий Плисецкий вспоминал: ему на другой день после прощания с сестрой, когда вернулся к себе в Лозанну, позвонили и рассказали – в ту ночь над тихим городком, где проходила церемония, разразилась дикая, сумасшедшая какая-то гроза. Ощущение, что одна стихия прощалась с другой, улетая в безбрежный космос «С своей пылающей душой, / С своими бурными страстями…» Как у Пушкина – «И мимо всех условий света / Стремится до утраты сил, / Как беззаконная комета / В кругу расчисленном светил».

Единственно верные слова находят только поэты. Совсем не случайно эпиграфом к своей книге Плисецкая взяла строчку Ахматовой «В то время я гостила на земле».

Майя так и останется гостьей из будущего.