«Париж, 13 ноября 1973 года.

Дорогая Екатерина Алексеевна!

С некоторой тревогой Вас беспокою, решаюсь написать Вам это письмо, которое привезёт в Милан мой друг Лили Дине. Будьте уверены, что я делаю это именно потому, что, будучи с Вами уже много лет знакомым, могу Вам полностью довериться. Случилось так, что по очень большой моей поэме 1963 года “Безумец Эльзы” написали либретто балета и оперы. Эта поэма, должен Вам сказать, опирается на разные арабские, персидские и азербайджанские поэмы, все носящие название “Лейли и Меджнун” и составляющие могучую связь между нами и арабским миром. Действие моей поэмы происходит во времена… открытия Америки. Но я не стану Вам её рассказывать.

В хореографии спектакля, составляющей главный его элемент, есть роль, в которой мне почти невыносимо себе представить иную артистку, чем моего великого друга Майю Плисецкую. Дожив до 76-ти лет, я надеюсь на это счастье и знаю, что этим счастьем можете одарить меня только Вы. Не думаю, что лично Майя будет возражать. Спектакль будет поставлен в абсолютно исключительных условиях, на которые я не мог даже рассчитывать. Вы, наверное, знаете, кто такой Эме Маг: это крупный торговец картинами, в том числе и картинами Шагала, который подарил Франции музей, носящий его имя, в Сен-Поль-де-Ванс (насколько мне известно, Вы его посетили). Речь идёт о том, чтобы показать этот спектакль на предстоящем ещё не скоро открытии двух театров, которые он сейчас строит: один в Сен-Поль, другой – в Париже.

Но ещё до того “Безумец” будет показан на целом ряде фестивалей во Франции и за границей, в самых прославленных местах: в 1974 году в Италии на фестивале в Сполетто, затем в Авиньоне и, вполне возможно, к концу лета в Персеполисе.

Разумеется, я не мечтаю о том, чтобы похитить у Вас Майю на два года! Но если бы она могла приехать на первые фестивали… и, быть может, вернуться осенью 75-го года для выступлений в Париже, где разнёсся сейчас слух, что ставится этот спектакль. Г-н Р. Либерман, директор “Гранд-опера”, обратился к г-ну Магу с просьбой о включении спектакля в репертуар. Не хочу утомлять Вас слишком долгим письмом, поскольку мне известно, что Жорж Сориа должен увидеться с Вами в начале декабря в Москве.

Я думаю, что обо всех деталях, которые было бы слишком долго перечислять здесь, он сможет лучше, чем кто-либо другой, дать Вам необходимые сведения и ответить на могущие возникнуть у Вас вопросы.

Поверьте, дорогая Екатерина Алексеевна, что я колебался прежде, чем решил обратиться к Вам. Но разве есть кто-либо, к кому я могу питать большее доверие?

Я убеждён, что Вы, как никто, поймёте это желание старого человека, подходящего к концу своей жизни, очень давнего друга Вашей страны, её искусства, её литературы, и главное – друга Вашей страны как надежды для большинства людей во всём мире.

С глубоким уважением Арагон».

Судя по всему, непреклонная Фурцева отказала большому другу Советского Союза. Хотя французского поэта-коммуниста в Москве привечали. Он был «красным с ног до головы», как его характеризовали сами французы. С Луи Арагоном и его женой Эльзой Триоле Майю Плисецкую познакомила Лиля Брик, родная сестра Эльзы. И с той поры жизнь Плисецкой трудно было представить без этой французской пары, без Парижа.

Майя Михайловна любила рассказывать забавную историю про своё рождение. Акушерка утешала маму балерины, которая расстроилась, что девочка родилась раньше срока: «Твоя девочка ещё в Париж съездит. Помяни моё слово».

Странные мы всё-таки люди. Париж стал для нас некой чрезвычайно важной меткой удавшейся жизни. Помните, у Владимира Высоцкого: «Куда мне до неё, она была в Париже». Или вот поговорка – увидеть Париж и умереть… Марк Шагал при первой встрече скажет ей так: «Имя делает Париж или… не делает».

«Делать имя» Плисецкая прилетела осенью 1961 года. «Гранд-опера» пригласила Майю с партнёром станцевать аж три спектакля «Лебединое озеро», причём в редакции Владимира Бурмейстера. Он ставил этот вариант балета в Московском театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. И Плисецкая его танцевала. Но вот беда, Николай Фадеечев, которого Плисецкая выбрала себе в партнёры, оказалось, не знал этой редакции. А учить некогда.

Что делает Майя? Не отказываться же от Парижа?! Но и своим Колей она дорожила. Плисецкая умела быть преданным человеком. В итоге, не ставя в известность балетмейстера, который вряд ли одобрил бы этот «взбрык» балерины, бурмейстерское па-де-де третьего акта заменили на привычный Фадеечеву вариант Большого театра. В «Гранд-опера» немного посопротивлялись, но опять-таки – не отменять же выступление Плисецкой, ведь билеты уже со свистом проданы. И пошли на подобное «вольнодумство». Им даже это безумно понравится.

На первый спектакль, как уверяла Майю Эльза, явился весь Париж.

Все главные французские газеты как будто соревновались, кто круче, кто талантливее опишет этот фурор, охвативший балетный Париж.

«Фигаро», 28 сентября 1961 года:

«Белый лебедь или Чёрный лебедь – Майя Плисецкая покорила Париж, когда она вышла на сцену оперы…

Всё изменилось в одно мгновение, когда звезда московского Большого начала имитировать движение крыльев птицы волнообразным движением рук, которые она производила как никто другой из людей. Больше не знаешь, руки это или крылья, и её кисти продлевают волновой изгиб. Их размах представляется огромным. В антракте повсюду одно и то же удивление: “Видели её руки?”

Громовой триумф потряс зал, переполненный до люстр и где не было недостатка в знатоках: Жак Шазо, Жозетт Амиель, Нина Вырубова, Тесса Бомон, Рудольф Нуреев, Аттилио Лабис, не считая всех страстных балетоманов.

Фадеечев делил успех. Нуреев, добрый товарищ, говорил: “Николай должен быть особенно оценён, так как сегодня вечером он достаточно болен”. По окончании было 12 вызовов, цветы и возгласы. Мы хорошо приняли наших гостей из Москвы. Холодная война была далеко.

Жан Файер».

«Монд», 29 сентября 1961 года:

«Событие по своей значимости сравнимо с первыми выступлениями у нас Карсавиной и Спесивцевой. Плисецкая заставила нас вспомнить этих великих русских танцовщиц. Это был всеобъемлющий успех, и вызовы длились без конца…

Что касается причудливых, будто крыльями выписываемых в пространстве неуловимых движений, достаточно увидеть, как Царица лебедей удаляется в конце акта и все следят за этим, затаив дыхание. Смелость её, так сочетающаяся с умной игрой, её разящий взгляд, дьявольская красота её лица, подчёркиваемая двумя эгретками…»

Это был успех, который не мог даже присниться, – безоговорочный, на «ура». Майя, конечно, переживала, но не до дрожи в коленках. У неё в принципе мандража перед спектаклями не бывало, она не раз об этом говорила. А в «Гранд-опера» она обрела ещё бо́льшую уверенность, став невольным свидетелем репетиции французских балерин.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Я, конечно, волновалась, но – в меру. За день до “Лебединого” волею случая довелось посмотреть, как репетировала мою же партию французская балерина Жозетт Амиель. То ли она репетировала вполноги, то ли это партия не очень подходила, но внезапно совершенно успокоилась и даже подумала: ну – покажу я вам… Самодовольство обычно кончается конфузом. Я и сама не раз становилась жертвой переоценки сил своих, собственного благодушия. Но этот парижский “заскок” оказал мне, к счастью, добрую услугу. Волнение не отняло у меня не миллиграмма сил, ни капли настроения…»

«Франс-суар», 29 сентября 1961 года:

«О ней говорили и её ждали давно. Париж не был разочарован: 15 вызовов в конце последнего акта… Её искусству, как и её образу, свойственна необычайная простота. Плисецкая – это мастер техники, она вне конкуренции, это виртуоз. Её пуанты летают, её движения поражают, подмостки под ней горят, временами она буквально заставляет прерывать дыхание. С техникой сочетается пламенный темперамент.

Майя целиком живёт своей ролью. Но лучше всего выражают её искусство её руки. Они вносят танцевальность и поэтичность, нежность молитвы и сладость признания… И в свои приветствия публике она привносит особую утончённость жестов, придуманных ею в ту же минуту.

Её советский партнёр Фадеечев, плотный и несколько массивный, блестящий танцор, справедливо разделил значительную часть успеха.

Николь Хирш».

Одна из газет просто дала заголовок – «Плисецкая и Фадеечев – мерси!»

Покорить Париж и умереть… Так можно перефразировать расхожее выражение советской мифологии. Но она умирать не собиралась. Всё только начиналось.

Казалось бы, в советском посольстве во Франции Плисецкую должны были с восторгом на руках носить. Вот оно продвижение советского искусства, русской культуры, ставящее крест на холодной войне, о котором можно только мечтать! Причём они-то палец о палец не ударили, чтобы всё это состоялось. Однако у соотечественников в Париже на уме – только козни и подозрения.

Прилетев в Париж, Плисецкая поселилась в отеле. Но Арагоны тут же запротестовали: будешь жить только у нас. В посольстве скрепя сердце согласились. Всё-таки Луи Арагон – главный редактор газеты французских коммунистов, друг Мориса Тореза и Пабло Пикассо, работал как раз над историей СССР…

И Плисецкая с головой окунулась в вольную парижскую жизнь. От бесконечных встреч с французской творческой элитой и просто мировыми знаменитостями шла голова кругом. И было от чего. Ингрид Бергман захлебывалась от восторга: «Вы сказали о любви всё, но без единого слова», – и уговаривала бежать от коммунизма, обещая помощь. В знаменитом ресторане «Максим» она будет обедать с Сальвадором Дали, который на русском языке произнесёт детскую считалку: «Божия коровка, улети на небо, принеси мне хлеба…». В её грим-уборную ворвётся сам Сергей Лифарь с криком, что она лучшая балерина века! Но будет без конца рассказывать о своей партнёрше Оленьке Спесивцевой, об агентах НКВД, подстерегающих на каждом шагу, и письмах Пушкина… И она с величайшим вниманием и терпением будет всё это слушать, потому что Лифарь будет её водить по улочкам Парижа. Именно он познакомит её с Коко Шанель. Когда та протянет для приветствия свои сухопарые руки, то Майя (ну ничего не могла с собой поделать, пристрастие к правде во всём отравляло ей жизнь) заметит, что кожа вокруг запястий подло выдаёт её возраст. Шанель было уже за восемьдесят. Они понравятся друг другу, две великие женщины-красавицы. Коко покажет коллекцию и предложит Майе что-нибудь выбрать. Ещё не привыкшая к таким шикарным подаркам, она растеряется. Тогда Шанель попросит одну из манекенщиц снять с себя невероятной красоты белый шёлковый костюмчик, который она только что демонстрировала. Пусть Майя примерит. Плисецкая не просто примерила, но и прошлась, подражая самой Шанель. Экзамен был сдан. Коко зааплодировала. Затем они поднимутся на второй этаж, где французский модельер продемонстрирует свои украшения – браслет от кузена царя Николая II, бусы от Марии Антуанетты… Но не подарила. Память о царствующих особах оказалась дороже.

Так Лифарь навсегда завоюет расположение Плисецкой. Она даже станцует в его «Федре».

Триумфальным станет и второй приезд Плисецкой в Париж, весной 1972 года, уже с труппой Большого театра. Но ей не повезёт, хотя при ней её амулет – станцованные пуанты времён училища. Она подхватит грипп, и два спектакля придётся совсем отменить. В остальных будет танцевать через силу. Журналисты это подметят. Им не хватит теплоты в партии Белого лебедя.

«Фигаро», 27 марта 1972 года:

«Майя Плисецкая сохраняет уверенность, царственное благородство, которым мы восхищаемся уже десять лет и больше. Правда, в виде меры предосторожности она сократила знаменитые 32 фуэте, а Белый лебедь очаровал бы нас ещё больше, если бы в этом императорском исполнении было чуть больше эмоций. Артистка такой репутации должна сохранять, по меньшей мере, владение всеми своими “козырями”, которые она от нас спрятала».

Кто знал Майю хорошо, тот знал и то, что у неё иногда тоже что-то не получалось. «Бывало и так, что я только на третий или четвёртый спектакль после премьеры “разгонялась” по полной, набирала ту силу и красоту образа, который был необходим», – признавалась она совершенно искренне.

Но подавляющее большинство прессы и зрителей не могли насмотреться на красоту танца балерины.

«Франс-суар», 27 марта 1972 года:

«Не думаю, что сегодня в мире существует танцовщица, которая может сравниться с Плисецкой в “Лебедином озере”. Описать её танец словами трудно: если сказать, например, что она непревзойдённо двигается, это никак не передаст исходящее от неё очарование. Майя превращается из женщины в лебедя, становится волшебным существом. Своё перевоплощение она выражает, заставляя струиться волнообразно плечи, руки, кисти, всё это кажется сверхъестественным… Есть нечто неизмеримое в её волнующем исполнении Белого лебедя или изощрённо-жестокого лебедя Чёрного».

«Юманите», 21 марта 1972 года:

«Плисецкая – королева лёгкости и точности движений. Какой стиль, какая элегантность в дуэте второй картины! Чаруют её пор де бра и красота прославленных струящихся рук. Это уже не имитация лебедя, но чистая поэтическая линия. Эмоция здесь на втором плане».

«Монд», 22 марта 1972 года:

«Всякий раз, когда я смотрю на танцующую Плисецкую, я вижу не балерину, а только её танец. Это исключительное восприятие – не замечать тела танцовщика или танцовщицы, но только движения и их протяжённость в пространстве. Это магический эффект – артист всецело растворяется в движении».

Во время пребывания Плисецкой в Париже шло новое ревю «Зизи, я тебя люблю!» знаменитой французской балерины Зизи Жанмер, жены Ролана Пети. И она отправилась в Казино де Пари, так как страстно любила всё новое и яркое. При встрече Зизи сказала: «Тебе стоит поехать в Марсель. Ролан хотел бы сочинить для тебя балет, у него есть грандиозная идея!» «Это пока вряд ли возможно! – ответила Плисецкая. – Но почему бы ему не приехать в Москву?!»

С Роланом Пети, именитым танцовщиком и хореографом, Майю познакомят Арагоны. Он уже тогда чувствовал себя классиком ХХ века. Это знакомство выльется в её самый короткий балетный «роман», но маленький шедевр, как говорила Майя, они создадут.

Кстати, у Луи Арагона был свой интерес. Он перевёл на французский язык стихи английского поэта Уильяма Блейка, и ему захотелось перевести это ещё и на язык балета, что и должны были воплотить Ролан и Майя.

Большой театр, как и предполагалось, не отпустил Плисецкую в Марсель. И Ролан Пети действительно прилетел в Советский Союз вместе с готовым партнёром для Майи – знаменитым Руди Брианом, который в Марселе уже порепетировал. Пети так хотел поработать с Плисецкой, что шёл буквально на всё. Приезд в Большой театр иностранного хореографа ставить балет, чего никогда ещё в советское время не было, вызвал ажиотаж. Пети – не коммунист, не поклонник Маркса. К тому же вид у него был диковинный и сразу врезался в память: он наголо обрил голову, как у Маяковского (для роли в своём балете, поставленном в Марселе) и нарядился, опасаясь диких московских холодов, в енотовую шубу (хотя ещё стояла осень). Французский парфюм стойко проник в репетиционные классы Большого. «Хоть понюхать!» – шутили танцоры из кордебалета.

Всё оказалось просто. С просьбой разрешить Ролану Пети поставить в Большом театре балет Луи Арагон обратился напрямую к генсеку Леониду Брежневу. Так что хотел ли Григорович пускать Пети на своё «поле» или нет, уже не имело значения. Надо было подчиняться. Однако в Большом его балет «Гибель Розы» полностью так и не покажут – только вторую часть. Вновь убоятся секса. Смотреть на то, как Роза по имени Майя роняет свои лепестки, можно было бесконечно. Как смотреть на огонь, на текущую воду. Кстати, Пети как-то даже сказал, что ему хотелось добиться такого же впечатления, как от просмотра знаменитых «Кувшинок» Клода Моне.

А сразу после Нового, 1973 года в Марсель полетела и Майя, чтобы окончательно отрепетировать «Гибель Розы». В январе была намечена премьера в Париже во Дворце конгрессов. Созданный Ивом Сен-Лораном костюм – прозрачный розовый хитон из крепдешина смотрелся очень эротично. Из-за этого дирекция Большого театра не сильно жаловала этот балет. Увидеть этот костюм из «Гибели Розы» можно и сейчас – в Музее-квартире Плисецкой.

Ив Сен-Лоран мог бы, наверное, стать для Майи Плисецкой любимым на всю жизнь модельером, как это получилось у Кардена. Но тут якобы вмешалась Лиля Брик и отговорила его от дружбы с Плисецкой (клевещут наверняка недоброжелатели). Но факт остаётся фактом, Майя и Ив вместе больше не работали. И судя по тому, что Майя до конца жизни не уставала восхищаться Карденом, она об этом не жалела. А Ив Сен-Лоран слал ей открытки, подписывая – преданный Ваш…

Марсельский балет показывал в Париже премьеру «Гибель Розы» с Плисецкой вместе с балетом «Маяковский», где играл сам Ролан Пети. Зал был в восторге от Плисецкой и её «Розы», а вот революционного глашатая Маяковского принимали прохладно, сюжет явно не нравился. Чтобы поддержать Пети, Плисецкая прямо из третьего ряда, где она сидела, забыв о своём «ореоле», посылала Ролану воздушные поцелуи.

Вот так к своему неизменному хиту – «Умирающему лебедю» она добавит ещё один маленький шедевр – «Гибель Розы». Эти два номера надолго станут постоянными в её гастролях по миру.

Им не захочется расставаться. Очарованный романом Марселя Пруста «Утраченные иллюзии», Ролан Пети поставит в 1974 году балет «Пруст, или Перебои сердца». Он всё время искал что-то в импрессионистской манере, сложное и невероятно лёгкое. Найдётся роль и для Плисецкой. «Она так великолепно, органично играла, как будто всю жизнь только и делала, что занималась пантомимой». И когда в 1981 году французское телевидение будет снимать этот балет, Ролан вспомнит, конечно же, о Плисецкой. Майя под голос Сары Бернар практически сымпровизировала роль герцогини Германтской.

На репетициях по Прусту Пети и просил её импровизировать.

– В каком роде? – спрашивала она.

И он, хитро улыбаясь, отвечал:

– Как тебе подсказывает русская школа.

Это так дружелюбно он ей мстил. Однажды ещё на репетиции «Гибели Розы» они слегка «поцапались».

Ролан репетировал чересчур исступлённо. Сам лично показывал партнёру Майи, как и что. И ему показалось, что Плисецкая работает не в полную силу. Он осерчал:

– Вы со мной такая ленивая или всегда?

– Мне главное запомнить текст, потом я прибавлю.

– Странная русская школа, – резюмирует Ролан.

– Что ж тут странного, я хочу танцевать до ста лет.

– А если не лениться?

– Больше сорока не протянешь.

Ролан это запомнит. И периодически будет поддевать любимую балерину.

В России Ролан Пети не раз появится уже в новые времена. Ему будет немало лет. Но в душе у него властвовал другой возраст. В 2001 году он поставит в Большом театре «Пиковую даму». Как рассказывает Николай Цискаридзе, на репетициях он всё время приговаривал, что ему нужна Майя Плисецкая, но только на тридцать лет моложе.

– Всем она нужна, но только где взять Майю Плисецкую, да ещё на тридцать лет моложе?! – отвечали ему.

Ему никак не удавалось почувствовать, что он, как и Майя, жил уже в чужое время.