Богом танца они были созданы друг для друга. Но встретились, когда Майе было уже пятьдесят. Обычно это глубокая балетная старость, пенсия и всё, что к тому прилагается.

Увидев в 1974 году на фестивале в Дубровнике бежаровское «Болеро», она словно сошла с ума.

«Бредила. “Болеро” должно стать моим. Пускай я не первая. Я стану первой. Это мой балет. Мой!..»

Она повторяла это, как заклинание. Ей стал сниться огромный красный стол, сонм мужчин вокруг него, и она – в ярких лучах света… Решилась – и написала письмо знаменитому хореографу в Бельгию, которое то ли было отправлено в корзину советской цензурой, то ли просто затерялось где-то: адрес-то был условный… «На деревню дедушке».

Никакого ответа, разумеется, она не получила. И попыталась смириться с мыслью, что страстную мечту придётся похоронить. Вот тут-то нечаянное счастье вдруг и случилось. Бог, в которого она, кстати, не верила, решил вознаградить за бесконечные хождения по театральным мукам. Звонок из Парижа:

– Не хотите ли сняться в бежаровском «Болеро»? Вы его видели? Вам нравится?

От неожиданности она потеряла дар речи. А потом просто выкрикнула:

– Да я помешана на нём!

И согласилась без раздумий, даже толком не поняв, что балет предстоит разучить в течение недели!

Но даже если б поняла – остановить её это не могло. Мгновенно вспыхнула и взлетела пригасшая было адская искра, без которой Плисецкая не была бы Плисецкой. Она пока не знала, что и как будет, но её рыжая натура уже была в предвкушении.

Ей всегда было мало традиционного классического балета. Даже самого изысканного. Танцевать в трехсотый раз пусть и бесконечно любимое «Лебединое озеро» – невыносимо тоскливо.

Она всё время хотела нового, ей отчаянно, как воздух, нужны были эксперименты. Неистраченные силы требовали творческого приложения. По-другому жить на сцене она не могла и не хотела. Как, впрочем, и Бежар.

Они действительно нашли друг друга. Хоть он не знал ни слова по-русски. А она не понимала ни по-французски, ни по-английски. Родным для обоих был один язык – язык танца. Современного, мощного. Бежаровский балет соединил классическую хореографию с совершенно новым пластическим языком. И Плисецкая с головой кинулась в этот неизвестный ей ранее творческий омут. Оказалось, что это абсолютно её язык, её характер, её выразительность и темперамент.

Она сумела идеально воплотить то, что потом назовут новым стилем Плисецкой.

Бежар любил говорить о балете и о Майе: особенно если она рядом – живое подтверждение его слов. Вот и во французском фильме Доминика Делуша Бежар стоит с балериной, слегка приобнимая, чувствуя её пульсирующую энергию. И ведёт страстный монолог. Лихорадочно спешит, будто опасается, что не успеет сказать всё до конца.

«Классический танец – основа хореографии. Но он не стоит на месте. Танец Петипа отличается от танца Фокина. Баланчин совсем непохож на Килиана. Танец пребывает постоянно в развитии. И это хорошо, что всё меняется.

И Майя – пример такого постоянного движения. Она несёт в себе великую классическую традицию. Этому её учили в балетной школе в Советском Союзе. Она впитывала эту традицию, потом отбрасывала её, потом впитывала опять и в конце концов вывела её на совершенно новый уровень.

Майя – полностью свободная личность. Как в жизни, так и в своей технике, в своей эстетике. По сути, она вышла за пределы своих границ.

Я не видел никого, кто бы в “Дон Кихоте” прыжок исполнял так, как Майя. Никогда. Китри я запомнил как самую живую, чувственную и современную. Даже тогда, когда она танцевала русский драматический репертуар, она выглядела совершенно современной.

У Майи такие руки, которых не было никогда ни у кого. С руками Майи можно было увидеть не только Лебедя, но и озеро, увидеть не просто птицу, но и образ воды в аду, воды с ощущением течения.

Для меня Майя – это мечта. Давно хотел поработать вместе с ней. Я думаю, что эта мечта была взаимной.

Однажды у Майи был день рождения. Ещё во время Советского Союза её спросили, какой ей бы хотелось подарок. И она сказала, не таясь: хочу танцевать “Болеро”, хочу работать с Бежаром. Это приняли не очень хорошо. В Большом театре, в Кремле.

В те времена я был в Советском Союзе персоной нон грата. Один мой друг спросил у госпожи Фурцевой, министра культуры, почему вы не приглашаете Бежара, она ответила: “Бежар – это или секс, или бог”. А здесь, в Союзе, мы не хотим ни того ни другого.

Когда Майя чего-то хочет, она стремится и получает это. И она приехала ко мне и станцевала это. С Майей я нашёл и Бога, и абсолютную страсть. В “Болеро”».

Но начиналось у них всё неожиданно трудно. Как будто Майю кто-то заговорил. Она, с её опытом, мышечной памятью, совершенной музыкальностью, не могла запомнить последовательность хореографических фрагментов. Может быть, ещё и потому, что страшно волновалась, даже паниковала: это был её первый, такой долгожданный «бежаровский» опыт.

Майя иногда словно впадала в ступор. Это она – с юности царившая на сцене так свободно, так раскованно и вольно! А тут словно неуверенная выпускница училища, которую выталкивают на сцену Большого театра.

Она даже скажет хореографу, что запомнить всё – выше её сил. Она уедет обратно в Москву! «Не станцевав “Болеро”?» – заломит бровь Бежар, сердито пытаясь сыграть на её амбициях. Но в то же время понимая: «Это страх, это нервы на пределе – перед стоящей красотой задачи». Одна из его ассистенток предложила: «А давайте я куплю Майе таблеток для улучшения памяти». И вот балерина сидит в кафе, в слезах глотает таблетки и приговаривает: «Майя – идиотка! Майя – идиотка! Майя – таблетка…»

Потом, снимаясь вместе для какого-то фильма, Бежар спросит: «Это правда?» И Плисецкая будет довольно хохотать: «Правда!»

Но тогда было вообще не до смеха. Времени в обрез. Репетиции – срочные.

Что ж, как уверяла Плисецкая, Бежар – гений. Он и нашёл выход.

Придумал, что будет стоять в темноте зрительного зала. Поставит лампу, которая бы его освещала. Наденет ярко-белый джемпер, чтобы со сцены балерина всё видела чётко. Она должна смотреть на него неотрывно. Она и смотрела, как заворожённая. А он в качестве суфлёра показывал, что будет дальше. Музыка вела, раскручивая, одну и ту же тему, но движения не повторялись. Вот «краб», далее «венгерский танец», а это «кошка»… Она не просто танцевала, всматриваясь: она ела его глазами.

Безумное внутреннее напряжение придало исполнению такую сосредоточенность, иступлённую молитвенность и страсть, что финальный взрыв, рёв оркестра стал просто «маленькой смертью», как говорят французы. Или, напротив, выплеском небывалой жизненной силы.

Она станцует три раза. И каждый – фурор. Третий спектакль – в свой день рождения. Ей пятьдесят. Но она даже не поймёт этого. Для неё всё только начиналось. Так ярко и многообещающе.

Когда прощались с Бежаром, Майя сказала, что работу с ним хотела бы продолжать. Он согласился: жду от вас темы. Он был падок на талант, из которого можно вылепить всё, что хочет сердце.

В Москве Плисецкая начнёт набрасывать для Мориса список. Может, Чехов, а может, Толстой или Лесков? Её тянуло в классику, в психологический драматизм. И вдруг Щедрин (как бы она жила без него!) скажет: «А возьми Айседору Дункан, сама удивительно танцевала, сколько новаторства, невероятно драматическая судьба…» Родион как будто знал, чего хочет этот помешанный на экспериментах хореограф. Конечно, Бежар выберет «Айседору».

Дункан ей нравилась. Они с Щедриным зачитывались её мемуарами, которые в самиздатовском варианте ходили по Москве. Танец «красной» Айседоры – сплетение свободы движения и новейшей достоверности, сиюминутной искренности чувств.

И вот Плисецкая опять в Брюсселе. Как ни удивительно, это сотрудничество Министерство культуры разрешило. И опять упоительная работа с любимым, совершенно парадоксально мыслящим балетмейстером. На одной из репетиций он вдруг попросил: «Хочу, чтобы ты прочитала Есенина». Ведь где Айседора, там и поэт.

«Я ничего наизусть не знала, – вспоминала Плисецкая. – Открыла страницу наугад, первое, что попалось. “Несказанное, синее, нежное. Тих мой край после бурь, после гроз. И душа моя – поле безбрежное – дышит запахом мёда и роз…”.

Он услышал: “Годится”. Хотя, кажется, не понял ни одного слова, но в ушах подошло».

Потом Бежар будет рассказывать, что это Майе в голову пришло взять стихотворение Есенина, которое Айседора очень любила. А всё остальное делал уже сам. У него готовы были номера балета, не было только музыки. Подбирали: Шопен, Брамс…

Бежар в своё время в Париже ходил на курсы Лизы Дункан, приёмной дочери Айседоры. И научил Майю одному из её танцев: так что в балете «Айседора» миниатюра «Игра в камушки» действительно была подлинной хореографией Дункан. Сидя на сцене, Плисецкая играет «в камушки», буквально танцует руками. Бежар поставил всё это всего за три репетиции. Ей безумно понравилось! Восхитительный номер Плисецкая будет показывать много раз – и в Москве, и за рубежом, и на своих юбилеях. Он идеально вписывался в любую программу.

Чтобы было совсем как у Айседоры, Майя стала, выходя на авансцену, бросать публике букеты цветов: ведь цветы – душа Дункан. Но и этого для образа легендарной танцовщицы оказалось мало. Бежар отобрал цитаты из реальных высказываний Айседоры. Эти реплики летели в зал, возбуждая реакцию зрителей. Порой очень неожиданную. Однажды в Париже Плисецкая прокричала любимый слоган Айседоры: «Искусство должно принадлежать народу!» В зале тут же засвистели, закричали: «Кончай вести пропаганду!» Её приняли за большевичку, думали, что это призыв её, советской балерины.

Настоящей Айседоре, кстати, сильнее доставалось. В Америке, когда она танцевала «Интернационал», её просто забрасывали тухлыми яйцами. Билеты не раскупались. Вдобавок Дункан привезла с собой Есенина, который разгуливал по улицам пьяный, в цилиндре. А она выходила к рампе и кричала: «Я красная!»

Когда в Большом стали обсуждать программу творческого вечера Плисецкой, – 35 лет назад она впервые вышла на сцену театра, – Майя точно знала, что должно быть в программе. Второй акт «Лебединого» – нельзя не отдать дань классике. А ещё, конечно, что-то новое, яркое – «Болеро» и «Айседора». Её любимая публика должна это увидеть, она это заслужила.

И вот тут началась схватка. За «Болеро». Директор Большого Иванов откажет:

– У театра нет такого стола, где можно станцевать этот балет.

– Я оплачу из собственного кармана его постройку – заявит она решительно.

– Москвичам это чуждо.

– Но это мой вечер, в мою честь!

– Вы же любите «Кармен», станцуйте её.

– Но я хочу что-то новое.

– На сцене Большого не может идти «Болеро»!

Оказалось, что Георгий Иванов считает балет порнографическим. И пока он директор Большого, он не даст осквернить храм искусства! Помните, как о том же кричала Фурцева?! Великие традиции чиновничьей цензуры не умирают никогда.

Плисецкая искренне недоумевала: «Но он же не был в Австралии, балет не видел!» Выяснилось, что кто-то из ездивших с Плисецкой на гастроли в Австралию, где она по просьбе тамошнего импресарио несколько раз с огромным успехом танцевала «Болеро», причём без разрешения Москвы, сделал фото и поспешил написать донос.

Она по привычке ломилась во многие двери. Но всюду – от ворот поворот. Иванов успел оповестить всех, даже ЦК. И тогда она замахнулась выше. Надо добраться до самого генсека Леонида Брежнева, что казалось совершенно нереальным. Но Майя Михайловна об этом задумывалась.

Начались «выходы» на помощников. Тут равных Плисецкой не было, поскольку среди её поклонников – немало номенклатуры. И этот мир тоже – не без добрых людей. В том числе тех, кому не надо объяснять, что такое «Болеро» и кто такой Бежар.

И вот – победа. Ближайший помощник Брежнева Андрей Александров получил от того «добро» на «Болеро» в Большом. Вряд ли кремлёвский небожитель точно понимал, о чем идёт речь: ну балет и балет. Но не помочь красивой женщине – а он любил таких – не мог.

На глазах у всего театра Плисецкая яростно выиграла очередной поединок. Но и чиновничью рать надо знать. Да не только чиновничью – творческую тоже. Они отомстят. «Болеро» больше никогда не покажут на сцене Большого театра. А сделанную телезапись просто смоют. Чтобы и следа не осталось от искромётной победы Плисецкой. Бежара и близко не подпустят к Большому.

И, похоже, дело в этот раз было даже не в самой Плисецкой. Григорович не терпел рядом с собой никого. Он явно боялся сравнения. Новых прорывов на сцене у него в ту пору не было. А между тем они с Бежаром были в чём-то очень близки. В творческой неистовости, в оценке мужского танца – сильного, волевого, экспансивного, даже мятежного. Сравнить хотя бы необузданные пляски опричников в «Иване Грозном» и алчный кордебалет в «Болеро», чей темпоритм вместе с развитием музыкального рисунка нарастал неукротимой волной. Ведь именно Григорович в советском балете вывел мужской танец на авансцену. Даже возвеличил его: танцовщик не «подставка» для балерины, он равный по значению герой. Что ж, Григорович и Бежар: одноимённо заряженные частицы отталкиваются? Кто знает, может быть, неистовый «Григ», который не боялся ничего, тут просто ревновал к таланту?

Что делают в таких случаях? Включают систему. Вроде бы не возражают, но и не продвигают. Так случилось и с Плисецкой, когда она получила приглашение Мориса Бежара сделать балет «Леда» с главным солистом, красавцем его труппы Хорхе Донном. Госконцерт не возражал против поездки Плисецкой, но попросил характеристику от театра. Казалось, плёвое дело, формальность. Она выезжала за границу десятки раз. Проверенная донельзя! Вот тут-то на ней и отыгрались по полной. Ведь под характеристикой должны стоять подписи руководства дирекции, месткома и даже парткома, хотя балерина не была членом партии. Я, кстати, как-то её об этом спросил. Неужели не заставляли?

– Вот удалось. Иногда намекали. Но я делала вид, что полная дура. Не понимаю, о чём речь. Я знала – костьми лягу, но никаких партий. Все ведали, что я не очень подчиняюсь. Таких либо уничтожали, либо махали рукой. Я была нужна, когда кто-то из лидеров стран приезжал. А так бы они не церемонились.

Только три балерины в Большом не являлись членами КПСС – Семёнова, Уланова и Плисецкая. Три самые-самые. Боюсь, это говорит о партии больше, чем о балете.

И вот секретарь театрального парткома виолончелист Щенков не подписывает характеристику. Казалось бы, абсурд: партбилета у Плисецкой нет. Однако в театре считали: она должна следовать курсу партии. А это определял двадцать пятый виолончелист, наделённый большими представительскими функциями.

От полной безысходности балерина бросается в… КГБ. В самое логово недоброжелателей. Она знала, что делала. Как говорила Майя Михайловна, люди не делятся на классы, расы, государственные системы. Люди делятся на плохих и хороших. На очень хороших и очень плохих. Евгений Питовранов был хорошим. Именно он, будучи заместителем тогдашнего главы КГБ Александра Шелепина, помог добиться разрешения на выезд на гастроли в Америку. Теперь Питовранов в комитете уже не работал, но по старой памяти посодействовал. Дал номер телефона зампредседателя КГБ Филиппа Бобкова, знаменитого куратора советской интеллигенции 1960-х, которая воспринимала его как исчадие ада.

Когда изгнанный из СССР писатель Владимир Войнович прочитает о Бобкове в мемуарах Плисецкой, он возмутится: да, помочь вам ему не стоило никакого труда, но в целом он делал зловещие дела. «Но мне-то он помогал! – не отступала балерина. – Я пишу правду». «Но вы не можете писать лишь свою собственную правду. Была ещё и правда страны», – резко заявил бывший опальный писатель. И Майя Михайловна не стала продолжать дискуссию. Войнович в общем-то был прав. Советская система тем и отличалась, что наверху были разные люди – и кому-то удавалось достучаться до них, а кому-то нет. Неисправимые подлецы могли сделать доброе дело. Но и приличные люди не всегда могли преодолеть малодушие и поступали совершенно неприглядно. Всякое было: на то она и жизнь.

Бобков действительно помог. Плисецкая полетела-таки в Брюссель. Без всякой характеристики. Госконцерт вручил ей паспорт и авиабилеты за час до вылета самолёта. Встречавшие кого-то в аэропорту бельгийской столицы сотрудники советского посольства были несказанно удивлены: её не ждали. И даже не соизволили подвезти до театра Бежара: инструкций-то не имели. А вдруг за это спросят? Она взяла такси и доехала, адрес помнила. Бежар встретил, как будто они и не расставались, попросил переодеться и идти репетировать…

Это было что-то немыслимое – задуманная им «Леда». Бежар взял за основу сразу две древние легенды, очень, казалось бы, далёкие. Греческую – о Леде и лебеде-Зевсе. И японскую – о рыбаке, влюбившемся в вещую птицу. Эротикой было пропитано каждое движение – откровенной не по-балетному. С Плисецкой партнёр срывал сначала пачку, потом тунику, она оставалась в телесном трико, почти что обнажённая. А поддержки Бежар выстроил такие, что, как шутила Майя, директор Иванов, увидев, что они творят на сцене, стал бы заикой.

Хорхе Донн относился к Майе с восхищением. В их дуэтах была настоящая страсть. Бежар вспоминал: «Когда я сказал, что будем делать спектакль, он был без ума от радости. Для Хорхе Майя – одна из последних живущих легенд танца. И сейчас я отчётливо понимаю: чем более велик человек, тем более он скромен. Майя лучше всех вжилась в образ Лебедя, жила в нём каждый раз, чтобы на следующий день родиться вновь. Звучит музыка Сен-Санса. Вбегает Хорхе, хватает пачку Лебедя, и эта пачка становится его крыльями. И он, бог Юпитер, влюблённый в Леду, становится Лебедем. Лебедь – красивая, сильная птица. И здесь, в этом балете, Майя и Хорхе заряжены сильной сексуальной энергией. У Майи сильный Лебедь, она танцевала как в классической постановке».

Премьера «Леды» с триумфом состоялась в Париже. Балет ещё много где шёл – всегда с неизменным успехом. Москва же его так и не увидела: для советской сцены он был слишком вольным, до предела раскрепощённым.

Милые бранятся – только тешатся: всё же однажды в образцовом творческом тандеме хореограф – балерина вспыхнет конфликт. И когда – в самый благоприятный момент: труппа Бежара приедет в Россию. Привезут балеты Стравинского: «Петрушку», «Весну священную». Но ничего из Майиных балетов в программе гастролей не окажется. Плисецкая воспылает обидой: «Как это так?! Я же здесь, на месте». Организаторы будут утверждать, что программа давно согласована с Госконцертом.

Встретиться с Морисом Майе удастся с трудом. Он то ли от всего устал, то ли просто не хочет конфликтовать с Госконцертом. В это же время поклонники Плисецкой засыпают Большой письмами с просьбой показать хотя бы «Айседору». Наконец, все сдаются. И свою Айседору Плисецкая танцует.

32 минуты выходит на поклоны, которые сами по себе – балетные миниатюры. Сплошным потоком льётся цветочный водопад. Москва умеет благодарить за подлинное искусство. Майя выводит на сцену растроганного до слёз Бежара. Лица их в этот вечер светились от счастья… А у Плисецкой – ещё и от того, что добилась справедливости.

Их по-прежнему будет тянуть друг к другу. Возраст, конечно, никуда не спишешь. Но творческое желание ещё не пропало. И он будет её радовать небольшими, но драгоценными дарами своей фантазии.

Они увидятся в 1995 году перед её шестидесятилетием. Специально для неё он переделает свою японскую «Курозуку». Опять древняя легенда. Опять несусветный сюжет: героиня – существо двуполое. То юноша, то ведьма. Ещё один участник – некий страшный паук. Героиня Плисецкой погибает, а потом оживает под звуки японского барабана. И наказывает паука-людоеда. Таинственная фантасмагория, которую Бежар не только придумал, но и сам исполнил роль барабанщика.

Балет ставили в Лозанне, куда переехала труппа Бежара. У Майи наконец была возможность приехать с Родионом. Из Парижа прилетел её партнёр – Патрик Дюпон, звезда Парижской оперы, перетанцевавший все балеты Нуреева. Очень одарённый. Ролан Пети о нём говорил так: «Когда Дюпон выходит на сцену, забываешь обо всём, видишь только его». Майя была рада: в «Курозуке» он оказался самим совершенством.

Потому неудивительно, что вместе они станцуют ещё в «Послеполуденном отдыхе фавна». Честно говоря, Майя будет слегка разочарована результатом: может, потому что не совпадали трактовки, может, потому что Дюпон был не в лучшей своей форме. Тем не менее она позовёт его в Москву на юбилейный вечер в Кремлёвском дворце. «Дюпон был хорош, но Плисецкая всё равно затмила его своим величием», – напишет один из критиков.

Когда Бежар будет проводить собственный фестиваль танца в итальянской Генуе, он, конечно же, вспомнит о Майе. И она не откажет: прилетит и узнает, что её ждёт сюрприз – предложение выступить в балете-импровизации по пьесе Сартра «За закрытой дверью». Импровизировать придётся с самим Бежаром и с именитой итальянской балериной Карлой Фраччи. Вот такой любовный треугольник. И опять-таки, как это бывает у Бежара, всё переплетено, смешано, крайне запутано… Но ведь главное – смотреть! Вся затея выглядела несколько авантюрно, даже выступали в своей собственной одежде. Плисецкая усмотрела в сюжете некий отпечаток личной жизни Ивана Бунина. И смело нырнула в очередную пучину. Ей всё ещё было интересно – что же получится?

Оказалось, зрителям понравилось. Да и Майя не разочаровалась. Потому что в тот же вечер и в том же карденовском платье с двумя крупными красными пуговицами, после импровизаций на тему Сартра, она станцевала и любимые «камушки» из «Айседоры». Чем плохо?!

Бежар тоже был доволен – и следующим утром, будучи в хорошем расположении духа, неожиданно преподнёс Плисецкой ещё один сюрприз. Сымпровизировал танцевальный номер на музыку Баха – Гуно.

Взяв лежавшие на стуле старые программы и выдав их за веера, стал фантазировать, творить прямо на глазах. По словам Плисецкой, это было незабываемо. Закончив свой танец, Морис обнял Майю, поцеловал: «Ты запомнила? Второй раз повторить не смогу. Назовём его “Аве, Майя”. Если что, есть видео».

Видео снимал Азарий Плисецкий, который работал в труппе Бежара. Так появился на свет этот номер, причудливый, изысканный, ставший на годы её «лебединой песней». Небольшой – на три минуты. Красивый. Других у Бежара не бывает. Немножко японский – с красно-белыми веерами. Морис знал, что Майя любит японские мотивы. Он тоже поклонник Востока, увлёкшийся пластикой японских скользящих шагов.

В день своего 75-летия она станцует миниатюру на сцене Большого театра.

По желанию Бежара она выйдет в обычном, а не балетном костюме. Обычный для неё – неизменно карденовский. В серебряных туфельках. Одна. На огромной сцене Большого. И она заполнила собой всё это бесконечное пространство. Удивительное, неповторимое свойство её таланта осталось с ней навсегда.

Сам Бежар не смог прилететь в Москву: после операции лежал в больнице.

В те годы она любила показывать этот номер. Ноги были уже не те. А вот руки волновали, их красоту не могло унять никакое время. Понимая это, Бежар и делал здесь главный акцент. А ещё он всегда понимал, что Майя Плисецкая, несмотря на весь психологизм русской школы, безупречно соответствует современной хореографии.

– Бежар для вас идеальный хореограф?

– Поздно встретились. Он поставил 240 балетов! И сейчас ставит (диалог состоялся в 2000 году. – Н. Е.). Фантазия какая! Он не был на моём юбилее, коленку свернул. Он вообще весь изрезан. У него оба бедра сделаны, глаз оперировали. Но мозги работают – и как!

Сама была редкостной умницей – и очень ценила мозги в других. Хотя любила рассказывать анекдот про балерин на пароходе, который потерпел крушение: все утонули, удержались на волне только пустоголовые балерины.

Однажды французские телевизионщики спросят у Бежара, кем же для него является русская балерина Майя Плисецкая? Лицо постаревшего Мориса осенит фирменная мефистофельская улыбка. Он будет в своём репертуаре – этот гениальный сумасброд и новатор сцены. «Вот что странно, Майя для публики – воплощение Умирающего лебедя, но у меня всегда было другое ощущение. Я видел в ней силу, радость жизни, живучесть. Она продолжает нести мощную творческую энергию, как нечто божественное. Для меня она бессмертна».

А Майя будет стоять рядом. И в её глазах – всё тот же счастливый блеск, как тогда, когда они встретились впервые.

Оказалось, она оставалась с ним рядом всегда, даже когда её не было рядом.