– Свой английский вы называете варварским. А как же с Кеннеди общались?
– Только с переводчиком. Так всегда было. Я обожаю Софи Лорен. Она так хотела со мной поговорить. Но под рукой не оказалось переводчика!
– Но ведь разговорам через переводчика немножко не хватает душевности?
– Это не немножко – это совсем ужасно!
– А правда ли, что после вашей встречи Кеннеди ещё долго присылал вам цветы?
– Всё написано в моей книге, я ничего не могу нового придумать. Ибо, если что-то ещё добавлять, значит, я должна придумывать. Я написала всё, что было. Придумывать неохота. Можно что хочешь придумать.
Я тоже ничего не хочу придумывать. Как рассказала Майя Михайловна, так, значит, и было. С американцем Робертом Кеннеди, братом президента, генпрокурором и сенатором, Плисецкая родилась в один день – 20 ноября 1925 года. «За всю свою жизнь я встретила лишь одного человека, с кем родилась год в год, месяц в месяц, день в день». И это, безусловно, сыграло в их отношениях роковую роль. Но обо всём по порядку.
Вторые американские гастроли Большого театра случились в 1962 году. Несмотря на Карибский кризис, гастроли обширные – Нью-Йорк, Сан-Франциско, Чикаго, Лос-Анджелес, Детройт и, наконец, Вашингтон. Успех огромный: Америка рукоплещет русскому балету.
После основной пресс-конференции все артисты едут в советское посольство на приём, на котором посол Добрынин подводит к Майе Михайловне стройного американца, чьё лицо покажется ей знакомым. Это и был министр юстиции Роберт Кеннеди, брат президента США. Оказалось, что он её видел в 1955 году в Москве в «Лебедином озере» – и с тех пор не мог забыть. Специально приехал в советское посольство, чтобы попросить посла познакомить его со звездой балета.
– Я вас тоже знаю, в журнале «Америка» читала, что вы родились в ноябре 1925 года, – вдруг выпалила Плисецкая. – Я тоже. А вы какого числа?
– Двадцатого…
– Двадцатого? Так мы двойняшки?!
Роберт Кеннеди настолько был ошеломлён неожиданностью, что расчувствовался и чмокнул балерину в щёчку.
Ясно, что чопорная протокольная настороженность рассеялась. Выяснилось, что 20 ноября, которое уже близилось, Плисецкая будет танцевать «Лебединое» в Бостоне. А Бостон – столица родного штата Роберта. И он обязательно пришлёт ей подарок. Майя опрометчиво, скорее по инерции, пообещала: я тоже. Секундой раньше у неё и мысли такой не было. Но слово не воробей! Тут, кстати, решат подсуетиться посольские – начнут предлагать подарки «а ля рюс» вроде метрового самовара. В итоге она отобьётся и подарит просто русские расписные деревянные ложки.
На следующий день Майя увидела Джона Кеннеди. Сначала на утренней репетиции появилась Жаклин с дочкой, а вечером на спектакле после второго акта за кулисы она придёт уже с мужем-президентом. Кеннеди в восторге, без конца сыплет похвалами. И оказалось, об удивительном совпадении дат рождения балерины и младшего брата он уже знает.
Майя очень оживлённо, с какой-то удвоенной горячностью общалась. Как она призналась, накануне не спалось, она принимала снотворное – и теперь после бокала президентского «Дюбонне» чуть захмелела. Приглашая президента на завтрашний спектакль, даже перепутала названия балетов…
И вот настало 20 ноября.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«…Меня разбудил громкий, продолжительный стук в дверь моего гостиничного номера в Бостоне. С трудом продрав глаза, чертыхаясь, отворяю. За дверью стоит, чуть покачиваясь, гигантский букет белых пахучих лилий. Отельного посыльного, держащего цветы на руках, за ним не видно. Второй посыльный протягивает мне изящную коробку, зашнурованную широкими парчовыми бантами. И конверт с письмом. От Роберта Кеннеди.
Он поздравляет меня сегодня первым. Развязывая банты, раскрываю коробку – на малиновой бархатной подушечке прелестный золотой браслет с двумя инкрустированными брелоками. На одном – Скорпион, знак нашего зодиака. На другом – святой архангел Михаил, поражающий копьём дракона. Чуть позже Роберт звонит мне сам. Я, мучаясь, отыскиваю в своей заторможенной утренней памяти несколько ответных слов по-английски: Thank you… Also… Best wishes… Это сущее несчастье – быть неграмотной! Я неграмотна от советской системы, от собственной неизбывной лености, всегдашней мерзкой уверенности, что переведут, объяснят, помогут. А тут никого. Вот и блею, как дитя двухлетнее…
Бегу в класс. Но на пороге сталкиваюсь с новым посыльным, несущим от Кеннеди картонку с винными бутылями. Этак я свой всегдашний распорядок нарушу, в день спектакля поутру не разогреюсь…»
А вечером на спектакль пришёл третий Кеннеди – Эдвард. И тоже рассыпался в восхитительных комплиментах, целовал в обе щёчки – за себя и за Боба. А Роберт, кстати, позже перезвонит сам. Не знающая английского Майя так и не поймёт, о чём он говорил. И, как она шутила, – даже пококетничать не смогла.
Словом, советская балерина вскружила голову аж целому клану Кеннеди. Такая она, Плисецкая!
Где-то через год, как раз в канун очередного общего дня рождения, Роберту подвернулась удачная оказия. В поездке по США – первый заместитель главы Совета министров Анастас Микоян. Его помощник по возвращении в Москву привёз Майе домой очередной подарок от Кеннеди. Пять фарфоровых нежно-сиреневых гвоздик царственной красоты. Удивительно – ведь гвоздика не самый распространённый цветок. Не роза. Редкость.
До конца жизни этот вечный букет будет стоять на столике в спальне московской квартиры.
А буквально через день из Америки придёт страшная весть – убили Джона Кеннеди. И Плисецкую охватит чувство пустоты, чувство какого-то оцепенения…
Весной 1966-го опять гастроли театра в США. Плисецкая, конечно же, едет: Большой без неё не Большой.
Правда, накануне её вызывает первый замдиректора и знакомит с неким Михаилом Владимировичем – как нетрудно догадаться, из КГБ. Он отправлялся в Америку вместе с театром: кто-то же должен был блюсти нравственные устои советских артистов. Тогда это называлось «сопровождающий». Судя по всему, дано ему было и особое поручение – приглядывать за Плисецкой, ориентировать её в нужном направлении. Соглядатай из органов намерений не скрывал – прямо в кабинете перешёл к делу: «Как было бы хорошо, Майя Михайловна, чтобы вы сдружились с Робертом Кеннеди».
Так вроде и не ругались – даже приветы друг другу через океан летят! Уж особисты явно должны быть в курсе. Но в кабинетах Лубянки виделись «сны о чём-то большем». Так по крайней мере считала сама Плисецкая: и от того на душе становилось мерзковато. Поэтому, прилетев в Америку, она пыталась от Михаила Владимировича максимально дистанцироваться.
Удавалось не всегда. Скажем, приём представителя СССР в ООН: кого там только нет! Жаклин Кеннеди, Джером Роббинс, Сол Юрок, Леонард Бернстайн… Приехал и Роберт Кеннеди. Плисецкая уже зовёт его по-свойски – Боб. Он бросается навстречу, обнимает, целует. Но соглядатай-«охранник» неизменно трётся рядом. И жутко действует на нервы! Она, конечно, держит себя в руках, лишь подмечает и мстительно запоминает всё – даже то, как он по-идиотски пролил на неё шампанское. Чтобы потом в мемуарах пройтись по «некрасавцу» с Лубянки со всей силой убийственного остроумия.
А на следующий день после полудня Роберт Кеннеди ждёт её у отеля, чтобы показать Нью-Йорк. Плисецкая опаздывает аж на полчаса. Но Боб терпелив – и как только балерина появляется, выходит из машины с букетом белых тюльпанов.
Сначала едут в ресторан перекусить, потом пешком гуляют по городу. Неожиданно у магазина «Тиффани» сенатор, взяв даму за руку, ведёт туда. И преподносит Майе подарок – будильник со старомодным заводным устройством. Плисецкая понимает, что это – красивый, но всё же укоряющий жест в ответ на её опоздание.
Как потом вспоминала Майя Михайловна, прогулка явно не задалась. «Их день» не случился. Переводчика не было. Разговор не клеился. Купленные с намёком часы не радовали. А тут ещё в пробку попали. Пришлось нервничать, как бы не опоздать на вечерний спектакль. Тюльпаны завяли. Тягостная скука охватила…
Но это будет, к счастью, не последняя встреча. Жаклин Кеннеди устроит вечер в честь Плисецкой. Вглядываясь в потускневшее лицо вдовы президента, встречающей гостей в строгом чёрном платье, балерина думала: «Вопрос, кто из нас двоих больше Анна Каренина?» Ведь именно Жаклин при знакомстве сказала, что Майе очень подошёл бы образ Карениной.
Боб с женой Этель появились едва ли не последними из гостей. Говорили немного и в основном о политике. Кеннеди спросил, что русская балерина думает о войне во Вьетнаме? «Мне жаль американских парней, гибнущих в рисовых полях Вьетнама», – ответила она. А ему было жаль и вьетнамских ребят: если стану президентом, сказал он, покончу с этой дьявольской бойней. И вдруг спросил Майю, стоит ли выставлять в 68-м свою кандидатуру в президенты? Она ответит на чистом английском (бывает, видимо, озарение): «Почему бы нет?!»
И даже запишет этот совсем далёкий от искусства диалог в дневник: так врежется в память.
А назавтра Плисецкая побывает у них с Этель дома. И долго будет смотреть на фотографию двух братьев – Джона и Роберта, где оба они сидят в позе роденовского мыслителя: в профиль к зрителю, анфас друг к другу. Наклонённые головы, задумчивые лица. Хорошая фотография, только очень печальная, словно предчувствие судьбы. Она так и скажет сенатору, когда поймает на себе его внимательный взгляд. «А я дарю вам эту фотографию, возьмёте?» – вдруг предложил он. Ему, похоже, всё время хотелось сделать для неё что-то хорошее. Что-то незримо влекло его к ней, королеве русского балета. Уехав по делам, Роберт не преминул прислать телеграмму: «Вы были великолепны прошлым вечером. Мы старались дозвониться до вас. Но вас не было. Моя благодарность вам. С любовью Бобби. 3 декабря 1962». А её тянуло к нему? Похоже, она тоже что-то чувствовала в этом жёстком харизматичном парне, прятавшем большую нежность.
Тут лучше дать слово ей самой.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Что же это было?.. Я слышала салонные разговоры о близости Боба Кеннеди с Мерилин Монро, что был он изрядный донжуан. Что правда? Что навет? Что просто зависть к неординарным, талантливым, броским людям? Что желание задеть, выпачкать? Не знаю… Но со мною – знаю. Со мною Роберт Кеннеди был романтичен, возвышен, благороден и совершенно чист. Никаких притязаний, никакой фривольности… И я ему оснований на то ни разу не дала».
Вот и весь «роман» с Кеннеди, о котором написаны тонны слов. Может, где-то в анналах КГБ хранятся ещё какие-то свидетельства этого великого «романа» минувшего века.
Больше они не увидятся. Хотя Большой театр в 1968 году приедет в США с очередным гастрольным туром.
Боб принял окончательное решение баллотироваться в президенты. Страшно занят бесчисленными предвыборными поездками – но всё равно звонит ей в отель. И просит не занимать вечер 11 июня – они обязательно должны вместе поужинать.
Конечно, этот вечер она освободила.
Но у судьбы на Боба оказались совсем другие планы.
5 июня в Лос-Анджелесе его тяжело ранили. На следующий день он умер.
Роберт ужасающе точно повторил участь старшего брата. «Проклятие Кеннеди» вновь сработало.
6 июня у Майи – вечерний концерт. Она должна танцевать па-де-де из «Спящей» в новом здании «Метрополитен».
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«…Разрывается сердце. Надо что-то сделать. Закричать!.. Свою боль людям выплеснуть… Перед началом концерта на сцену выходит представитель администрации “Мета”. Он говорит:
– В знак траура, в память Роберта Кеннеди, вне программы Майя Плисецкая исполнит “Умирающего лебедя” на музыку Сен-Санса.
Медленно открывается занавес. Зал встаёт. Тихо встаёт. Но я со сцены слышу, что он встал. Все встали.
Леденящая тишина. Четыре вступительных арпеджио арфы. Солирующая виолончель начинает петь мелодию. Я погружаюсь в танец. Луч прожектора выбирает из темноты мои руки, предплечья, шею…
Люди замерли. Никто не шелохнётся. Приглушённые рыдания вслаиваются в музыку. С разных сторон. Как слёзные ручейки…
Танец закончен. Луч долго держит мою последнюю смертную позу. Истаивает…
Аплодисментов нет. Горестная тишь. Люди стоят безмолвно. Занавес медленно-медленно затворяет темноту сцены…
“Тишина, ты – лучшее из всего, что слышал”, – говорил Борис Пастернак. И самое страшное, думала в тот вечер я».
Всю оставшуюся жизнь её будут терзать вопросами о братьях Кеннеди. Что да как. Если будет в хорошем настроении – отшутится, расскажет, что сохранился даже подаренный Бобом будильник, не работает только. Часть знаменитого браслета тоже где-то дома. А часть, мол, советская власть до сих пор ищет.
А когда и просто отмахнётся: читайте мою книгу.
Порой ей и самой будет казаться, не приснилось ли? Ведь всё прошло, «как с белых яблонь дым». И больше «не жалею, не зову, не плачу»…
Но окажется, это не так.
Почти четверть века спустя Плисецкая вместе с мужем прилетит в Вашингтон. Теперь – как «миссис Щедрин»: у Родиона премьера фортепианного концерта, идут долгие репетиции. Она возьмёт такси и отправится на Арлингтонское кладбище с огромным букетом белых лилий. Проведать и Джона, и Роберта. Одну белую лилию роняет на могильную плиту убитого президента. А на могилу его брата кидает сильным броском весь букет. И с удивлением замечает на белом мраморе одинокую белую гвоздику. И в этом – знак. Нет, не случайно когда-то он подарил ей вечный букет из хрупких фарфоровых гвоздик.
Я недавно держал в руках эти цветы, которые берегут сейчас в Российском госархиве литературы и искусства. Букет всё так же царственно хорош. И всё так же немо хранит тайну их земного притяжения. Пусть так и будет. Нас это не касается.