«30 ноября 1962 г. В. Т. Степанову.
Министерство культуры СССР. Москва.
Многоуважаемый и дорогой Владимир Тимофеевич,
пишу это вам совершенно доверительно – для вашего личного сведения и для сведения Екатерины Алексеевны Фурцевой.
Вы знаете, что я всегда делаю подарки членам выступающих тут коллективов, независимо от материального успеха или неуспеха. И в этот раз я также поступил по отношению к членам балета Большого театра. В этот раз мне хотелось бы сделать особый подарок Майе Плисецкой за её действительно неутомимую и жертвенную работу, которую она проводила во время всего тура. Она никогда не отказывалась выступить, если знала, что от этого зависит успех дела, не отказывалась и тогда, когда для этого ей, больной, пришлось встать с постели.
Когда я спросил её, что бы ей было желательно иметь на память об этом туре, проходившем порой в не совсем благоприятных условиях, как вы знаете, – она выразила желание иметь автомобиль марки “Рамблер” (стоимость 1200 $). Мне бы очень хотелось исполнить её желание – так же, как она исполняла все наши просьбы для успеха общего дела.
Но я не хочу этого делать без вашего ведома и согласия. Надеюсь, что вы мне в нём не откажете. Получив его, я всё устрою немного позже, конечно. Ещё раз – лучшие приветы и пожелания. Мой сердечный привет Екатерине Алексеевне!
Искренне преданный вам Сол Юрок».
Это были уже вторые гастроли Большого театра в Америке. Почти четыре месяца. Настоящий рекорд.
После первых, в апреле 1959 года, когда американцы явно не могли насмотреться на советский балет. Вот что писала сама Плисецкая о тех днях конца 1950-х о том, как проходил её мировой дебют.
«Публика была квалифицированна и очень добра. Ладоней и гло́тoк нью-йоркские театралы не жалели. После окончания акта мы выходили за занавес “Мета” (театр «Метрополитен-опера». – Н. Е.) бесчисленное количество раз. Мой лебединый “уход” в конце “белого” акта венчался такой овацией, что я утеряла нить музыкального сопровождения. Напрягала слух, замирала, но, кроме канонады аплодисментов и шквала истошных криков, ничего слышно не было. Ни одной ноты из оркестра! Я так и закончила акт лишь на внутреннем слухе. После конца спектакля у артистического подъезда собралась толпа поклонниц. Автографы. Улыбки. Всё как положено. Несколько человек из их числа сопровождали меня через все гастроли, через весь континент. А потом уже и через всю жизнь…»
Гастроли начинались «Ромео и Джульеттой» с Улановой, у Плисецкой своё – «Лебединое озеро».
Именно там, в Америке, Майя вдруг поймает себя на мысли, что сцена Большого – действительно лучшая. И уже на склоне своих активных лет будет повторять это как мантру, как заклинание: в Большом театре замечательная в мире сцена – и по пространству, и по наклону, для классического танца идеальнее нет.
На первые гастроли Большой привёз с участием Плисецкой «Лебединое озеро», «Каменный цветок» и дивертисмент «Вальпургиева ночь». А где «Лауренсия», где «Жизель»? – будут вопрошать критики и зрители. – Ведь Плисецкая там танцует. В газетах её будут называть «Марией Каллас балета». А она впервые услышит это имя – и станет расспрашивать, кто это…
Самый известный американский балетный критик Джон Мартин 24 мая 1959 года будет писать в «Нью Йорк таймс» в рецензии под названием «Искусство и чудесное тело сговорились создать чародейку»: «Если кто-нибудь будет говорить вам, что Майя Плисецкая, балерина Большого театра, самая изумительная из всех существующих балерин, лучше не говорите “нет”, не имея некоторых убедительных аргументов. Если тот же, ставящий себя под удар человек добавит, что у неё самое удивительное тело балерины, таящее в себе величайшие технические возможности, удержитесь от насмешки, прежде чем вы не увидите её десятки и более раз на сцене и в классе. Две вещи относительно неё не подлежат ни малейшему сомнению: первое – то, что она красивая женщина, и второе, что она насыщает сцену движением так же, как рабочий-осветитель насыщает её светом.
Движение – главная правда её искусства. Наоборот, вся её драматическая сила и страсть, весь её ум и обаяние – просто горючее для проекции тех мощных динамичных ритмов мышц в пространстве, через него, и над ним, и вокруг него, пока пространство не завоёвано окончательно и мы вместе с ним. Сам по себе этот чудесный процесс является единственной постоянной величиной в лабиринте переменных: она Медея и Миллмэн, Цирцея и Тиль Уленшпигель, молния, мёд и бензедрин…
Плисецкая поднимается в воздух как… птица? Нет, скорее как сочетание снаряда с геликоптером. Её гран-жете так высоки, так свободны от силы тяжести, так просторны, что серия их покрывает буквально всю сцену…»
Глядя на её поддержки и изгибы, Джон Мартин будет подозревать, что у Майи есть отдельный сустав под лопатками. Иначе как объяснить умение так гениально совершать движения?
Свою статью критик закончит небывалым обращением: «Спасибо, Никита Сергеевич!» За то, что выпустил Плисецкую в Америку.
У неё будет немыслимое количество приёмов и встреч с американскими знаменитостями в Голливуде и вне его. Фрэнк Синатра, Одри Хепбёрн, Генри Фонда…
Встретится она и со своими двоюродными братьями Плезентами. Один из них – юрист в команде самого Джона Кеннеди. Она проведёт день с многочисленной американской роднёй: даже запомнить всех сразу не под силу!
А вечерами в отеле балерина будет зачёркивать числа календаря: сколько дней осталось до встречи с любимым Родионом. Это была их первая такая длительная разлука.
И когда спустя 73 дня Щедрин будет встречать её во Внукове, размахивая гигантским букетом светло-розовых пионов с дико пьянящим запахом, ей покажется, что они не виделись вечность. И потом при виде таких цветов она всегда будет мысленно возвращаться в счастливый 1959 год. Тем более что после триумфальных гастролей в США ей в сентябре того же года присвоят звание народной артистки СССР. Она, правда, язвительно пошутит, абсолютно в своём стиле: видимо, за то, что не убежала.
После феерически успешного дебюта в Америке великий импресарио Сол Юрок вцепится в Майю мёртвой хваткой. И да, вторые гастроли, о которых шла речь в начале главы, тоже будут иметь ошеломляющий успех. Хотя, казалось бы, куда уж больше? Выступления фактически по всей Америке – Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго, Бостон, Детройт, Лос-Анджелес, Филадельфия… Двенадцать городов, девяносто спектаклей! Никогда в жизни Майя столько не танцевала в Большом всего за три с половиной месяца. Она просто не знала, какая это нагрузка. Но для господина Юрока и этого было мало. Он понял, что нашел «золотую жилу.».
Вот что он писал в своей статье в журнале «Вог» от 1 апреля 1964 года:
«В те мгновения, когда Плисецкая совершает один из своих бравурных выходов, я неизбежно испытываю электрический шок, который не получал ни от каких танцовщиц, виденных мною, за исключением лишь одной. И эта одна была Анна Павлова».
Гастроли открывались в «Метрополитен-опера». А потом каких только залов не было! Даже стадион на 12 тысяч человек. И сидела там настоящая глубинная Америка: так Плисецкая «пошла в народ». Её уже без всякого стеснения называли новой королевой русского балета. Тем более что Большой привёз в этот раз обширную программу, где было не только «Лебединое».
«Спартак», «Жизель», «Шопениана», много концертных номеров. Красивейшая картина «Тени» из «Баядерки». И даже чудесный «Класс-концерт»: новую редакцию своего одноактного балета Асаф Мессерер сделал специально для гастролей, введя туда большое адажио. Майя танцевала его с неизменным Николаем Фадеечевым.
Всё это было так здорово, что волны зрительского восторга раз за разом превращались в мощный прибой. Американцы – публика, раскованная до предела: и ногами топали, и свистели, и рыдали, и чуть ли не в пляс бросались. Плисецкая выходила на поклоны по двадцать раз. А поскольку у неё – что ни поклон, то хореографическая миниатюра, то в итоге получался отдельный сверкающий дивертисмент.
Массовый зритель, как пишет критик Наталья Рославлева, попадал даже в «Метрополитен-опера»: существовали дешёвые, так называемые «зелёные» билеты, дававшие право смотреть спектакль с галёрки. Неудивительно, что зрители с такими билетами радовались особенно искренне. Когда балет Большого театра покидал Нью-Йорк, именно они подарили каждому из ста двадцати артистов по цветку. По одному – но каждому!
Все гастрольные месяцы Майя работала как подорванная, не жалея ни себя, ни партнёров. Даже когда приболела, не отказывалась танцевать. Ну как же, люди купили билеты, они ждут, хотят видеть её, а она подведёт… И в этом они, конечно же, совпадали с Солом Юроком, для которого срыв спектакля – катастрофа вселенского масштаба. Но Майя знала и другое: если всё сложится, то пригласят ещё. Ты работаешь на имя – имя работает на тебя.
Так и вышло: она приезжала с гастролями и в 1966 году, и в 1968-м. В 1966 году знаменитый американский фотограф Ричард Аведон устроит её феерический фотодивертисмент. Для журнала «Вог» впервые снимали советскую женщину. Но Майя тем и привлекала, что не была в полной мере советской. Аведон сделает более шестидесяти чёрно-белых снимков, придумывая необычные ракурсы.
Эти фотографии, в полной мере отразившие ее красоту и благородство, станут культовыми. Так Майю никогда не снимали. Мастер предложил ей забыть об объективе. Хочешь – танцуй, хочешь замри, хочешь – веселись, в общем, живи, как хочешь. И она вела себя так, словно родилась в этой студии, парила, наслаждаясь свободой. Номер «Вога» с её фотосессией вызвал не меньший фурор, чем «Умирающий лебедь». Сама Майя назовёт эти снимки изумительными: никто так не схватывал её образ, её загадочность. Это, конечно, не Джоконда, но близко к тому. Сумела взять от родителей самые лучшие, неотразимо красивые черты лица и некую породу.
Успела потанцевать на старой сцене «Метрополитен»: потом здание взорвут, чтобы построить более современное. И дадут прощальный концерт, вести который будет тот самый знаменитый критик Джон Мартин, который после первых гастролей Большого написал, что Майя – «соединение снаряда с геликоптером», и горячо благодарил Хрущёва за Плисецкую.
Она на этом «прощании» показывала неотразимого «Лебедя». Соло на скрипке – виртуоз Исаак Стерн. Бесконечное бисирование. После перерыва у Майи и Владимира Тихонова – ещё один ударный фрагмент, «Дон Кихот». А в финале под полонез выходят все, кто участвовал в гала-концерте. Вся блестящая гвардия «Метрополитен-опера»: Марта Грэм, Алисия Маркова, Антон Долин, Джером Роббинс… Даже Пётр Владимиров – последний партнёр Павловой. И Майя Плисецкая.
Она – на мировом балетном олимпе. Уже без всяких оговорок. Ей нет и сорока, она в изумительной профессиональной форме. И, как всякий великий артист, научилась не только отдавать страсть и вдохновение залу, но и принимать потоки его энергии, черпать из этого бездонного источника.
Всю жизнь она утверждала: танцую не для себя, для публики. Это не было вежливо-красивой фразой: она и правда выступала для тех, кто питал её своим восторгом и обожанием, танцевала, чтобы быть счастливой. Любовь и восхищение – гораздо больше, чем воздух.
Она прилетит и на открытие нового здания «Метрополитен-опера». Когда увидит яркую цветную фреску Марка Шагала «Триумф музыки», станет искать себя. Да вот, в верхнем углу слева. Выгнулась, как натянутая струна. Что-то такое под музыку Мендельсона она и правда изображала, когда позировала художнику.
Их познакомила Надя Леже, с которой, в свою очередь, она повстречалась у Арагонов. Вот такая цепочка, как говорят – в несколько рукопожатий. Шагалу Майя очень понравилась. Особенно его радовало, что отец Плисецкой из Гомеля: оттуда до шагаловского Витебска рукой подать. У Марка был серьёзный театральный опыт: он оформлял и драматические спектакли, и балеты: Баланчин, Лифарь, Русский балет Дягилева. Так что им было о чём поговорить. И даже поспорить.
Сол Юрок пригласил Шагала и Майю на обед: 1966 год, очередные американские гастроли. Конечно, говорили об искусстве. Шагалу не понравилось какое-то высказывание продюсера, он прямо-таки обрушится на Юрока:
– Вы ничего не понимаете в искусстве! Зачем вы им занимаетесь?!
– Я возил Анну Павлову и Шаляпина.
– Лучше бы не делали этого совсем.
– Я третий раз показываю Америке Большой балет. В третий раз привожу сюда Плисецкую…
– Пойду смотреть Майю, а импресарио Юрока впишу в панно в одеждах лихоимца. Последую за Микеланджело, – иронизировал Шагал.
Спорили, быть может, именно потому, что слишком хорошо знали и понимали друг друга. Даже судьбы их, практически ровесников, схожи: ведь старая Америка – и правда страна эмигрантов. Юрок родился в Черниговской губернии. Звали его Соломон Гурков, а новое имя дали при въезде в США прямо на таможне, сократив для удобства.
Юрок, конечно, был человеком расчётливым: честно и откровенно зарабатывал деньги на русских и советских артистах. Но он действительно открыл США и Павлову, и Шаляпина, и Есенина с его Айседорой… И Уланову с Плисецкой. Он умел ценить таланты. Интуиция не подвела его ни разу. И сколько же времени провёл он в Москве, чтобы договориться о продвижении советской культуры в Америке! Даже в разгар холодной войны.
При всей американской практичности Сол никогда не нарушал своеобразный «кодекс чести». Его артисты не должны страдать! В ходе гастролей Большого в самый первый раз балетные получали пять-десять долларов суточных – и явно недоедали. Юрок стал кормить их бесплатными обедами. Ясно, что артисты не в форме могут сорвать гастроли. Но ведь не только в этом дело: известно, что лучший способ сосуществования – «win-win», когда в сложной ситуации выигрывают обе стороны.
Вряд ли, конечно, Плисецкой после письма Юрока достался шикарный подарок – американский автомобиль. Каким был ответ Фурцевой Солу Юроку, неизвестно – и был ли вообще? Подарки и валютные гонорары артистам было положено по возвращении сдавать родному Госконцерту. Даже именитым. Хотя послабления всё же допускались. Как утверждает легендарный Владимир Васильев, первые в СССР «ситроены» были у него с Максимовой – и у Плисецкой. Когда они проезжали мимо гаишников, те отдавали честь.