«Он был могуч, горделив, высок. Сноп соломенных волос, делавший его похожим на скандинава, полыхал на ветру годуновского неповторимого пируэта. Он лучше танцевал, чем держал партнёршу. Человек был верный, порядочный и вопреки своей мужественной внешности совершенно беззащитный».

Таким он и остался в памяти Майи. Один из главных её любимцев. Смотреть в их исполнении «Кармен-сюиту» можно было бесконечно. Говорят, музыка уже переставала звучать, спектакль заканчивался, а они всё не могли разомкнуть объятия. Такой экспрессией, страстью и глубиной чувств мало кто обладал, включая остальных великолепных партнёров Плисецкой. Хотя в жизни он воспринимался иначе – шалопаем, занесённым судьбой в балетный мир. Такой обветренный янтарный самородок, найденный в прибалтийских дюнах. Но глаз Плисецкой – алмаз. Она сразу его отметила. Годунов пришёл в Большой театр, о котором мечтал, в период бесконечных войн между группировками. Он, конечно, не мог отказать Плисецкой стать её партнёром на сцене. Хотя понимал, что в этом случае придётся пожертвовать благорасположенностью Григоровича. Так и вышло. Да, роли в постановках главного балетмейстера были, но совсем не так часто, как хотелось. А на какое-то время Годунов и вовсе стал невыездным, как когда-то Плисецкая. И это тоже их сближало. В какой-то момент Майя даже дала отставку Марису Лиепе как «любовнику» в «Анне Карениной», сменив его на страстного Годунова. Лиепа негодовал, мол, пригрел на груди змею. Марис действительно протежировал Александру, когда тот рвался из Риги в Москву. Помогал и в столице.

И вот они сошлись в одной гримёрке Большого. Очень ярко это описывает Василий Катанян:

«Я был за кулисами на спектакле, где они впервые выступали в новых ролях. Лиепа-Каренин сидел в своей грим-уборной злой и насупленный (как и полагалось Каренину), ел домашние оладьи, запивая их чаем из термоса. Счастливый соперник Годунов-Вронский сидел в своей уборной, положив ноги на гримировальный стол, пил чешское пиво прямо из горлышка, а в рукомойнике под струёй охлаждалась ещё пара бутылок для следующих антрактов».

Годунов шутил, что, если Марис его не убьёт, он ещё и снимется с Плисецкой в фильме «Анна Каренина». Сказал – сделал.

Сделал он и другой жизненный шаг навстречу мечте: остался в США, что, впрочем, счастья ему не принесло. Плисецкая признавалась, что однажды они, возвращаясь с гастролей, поговорили, и Годунов сказал, что удовлетворения от работы в театре нет. Нет той свободы, которой он жаждал. Она понимала его: сама всю жизнь дралась за эту свободу. И когда он открылся, что решил сбежать из страны, Майя его не выдала. Она лишь попросила не бросать её в новом спектакле, немного подождать, пока она найдёт нового партнёра. Её, как всегда, прежде всего волновало творчество. И Годунов не подвёл.

Когда его не станет, Плисецкая о нём напишет: «Почему чистые, порядочные люди живут на земле короче, чем отпетые негодяи и подлецы? <…>

То, что Годунов был блистательным танцором, общеизвестно и признано. Немалое количество лет он был моим главным партнёром. В гастролях, когда человек раскрыт словно на ладони, я видела благородство Саши, высокую порядочность, редкостную беззащитность и ранимость. И гордость! Годунов был гордым человеком».

Плисецкая танцевала с зарубежными партнёрами – и на Западе, и в России. Обязывал и статус мировой звезды, главное – познание того нового, к чему она неудержимо стремилась. Конечно, тут она прыгала уже в «последний вагон» своей творческой жизни. И всё же успела. Если бы спасовала, сама себя загрызла бы. Тем более что Плисецкая очевидным образом сорвала куш в генетической лотерее: мама с папой постарались. Да и строго держала себя в форме: день без класса – не день. Иначе как бы она составила замечательное партнёрство с любимцем Бежара, солистом его балета, великолепным Хорхе Донном?

Вот как описывала Плисецкая выдающегося танцовщика: «Партнёр – мой незабвенный, добрый Хорхе Донн – был чудесен. Он – красив. Скульптурен. Царственен». Бежар, в свою очередь, рассказывал, как Хорхе относится к Плисецкой: «Хорхе был буквально влюблён в Майю. Это была настоящая страсть. Он смотрел на неё с восхищением. Когда я сказал, что мы будем делать спектакль с ней, он был без ума от радости. Хорхе боготворил Майю, как одну из последних живущих легенд танца».