Однажды Майя с двоюродным братом Борисом поехали на корриду. Быть в Испании и не увидеть боя быков – не увидеть Испании. Тем более это интересно было им, устроившим знаменитую корриду на сцене. Плисецкая тогда по приглашению испанской королевы работала руководителем Национального балета. И позвала Бориса в Мадрид помочь с переносом «Кармен-сюиты» для местной балетной труппы. Самой постановкой занимался Азарий Плисецкий, у него это отлично получалось.

Борис давно мечтал посмотреть настоящую корриду. А таковой она бывает, как правило, в провинциальных городках. И вот увидел на афише, что в местечке близ Севильи будет устроен бой. Безумно завёлся: темперамент горячий, как у всех Мессереров. Майю долго уговаривать не пришлось.

У неё в распоряжении была служебная машина – «мерседес» с водителем Карлосом. Огромный испанец двухметрового роста, в синем блейзере с золотыми пуговицами, в белой, ослепительно-белой рубашке с галстуком. Очень представительный шофёр. Он хорошо знал, кого возит. Вёл себя церемонно. Дороги Испании знал назубок.

Приехав в нужный городок, они погуляли по улочкам. Майя заглянула в пару магазинчиков: надо знать, что она не могла без этого ритуала. И совершенно не важно, что купленные двадцать пятая пара туфель или блузка будут надолго брошены в шкаф, возможно, там и пролежат вечно. В тот раз купила какой-то ярко-зелёный полуфрак. Борис даже поддержал. Он очень ей подходил – под серо-зелёные глаза и рыжие волосы. Так понравился, что в нём она и пошла на бой быков.

Это был тип португальской конной корриды: тореадор назывался рехоньеро (от испанского слова rejoneo – «копьё»). Не просто зрелище, а целый спектакль. Рехоньеро – в яркой одежде на лошади. И быки оказались разноцветные.

Люди и лошади менялись на арене, как в хоккее: промазал – и на скамью запасных. Темп напряжённого поединка с быком – ускользание от него и опять атака – просто безумный. Трудно выдержать больше полутора минут. Рога быков проходят в десяти сантиметрах от живота лошади. Очень рискованное, трудно переносимое зрелище. Даже рассказывая об этом спустя годы, Борис Асафович волновался.

«Тореадор, как мне объяснили, знаменитый был, после госпиталя, где травму от предыдущего боя залечивал. И это была его пробная коррида. Он такой смешной внешности, рыжий. Замечательно дрался с этим быком, вонзая ему в загривок свою шпагу.

Майя сидела рядом со мной и страшно всё переживала. И вдруг с ней стало что-то происходить. Как будто напряжение от корриды, висевшее в воздухе, передалось ей. Почти перед самым финалом какой-то долговязый испанец плюхнулся на свободное место перед ней и загородил нормальный вид на арену. Недолго думая, Майя изо всей силы дала ему пинок под зад. Он прямо вскипел, а мы с Карлосом напряглись: сейчас побьют. Вон сколько вокруг молодых задиристых компаний. Но воинственно развевающиеся рыжие волосы Майи и её решительный вид, видимо, напугали парня.

Ну вот и финал. Торжествующий рехоньеро идёт вдоль трибуны, бросая зрителям уши, хвост поверженного быка, такая есть традиция. Все безумно аплодируют. Майя неожиданно вскакивает и срывается с места, как бы следуя сюжету новеллы Проспера Мериме. Словно влюбившись в этого рехоньеро-победителя. Бросается прямо на арену. В ней явно пробудилась Кармен. Мы с Карлосом, не сговариваясь, тоже кинулись за ней.

Песок на арене был вязкий, чуть сыроватый, даже идти по нему трудно, не то что бежать. Ноги проваливаются. А Майя уже рядом с тореадором, взволнованно пытается что-то объяснить. Это надо было видеть!

Безумно странное зрелище: недоумевающий рыжий рехоньеро с окровавленной шпагой и она в этом зелёном полуфрачке, развевающиеся рыжие волосы. Подбежавший водитель Карлос пытается объяснить ему, что это знаменитая балерина “рюс”. Тот ничего не понял, стал звать в гости к себе. Вокруг шныряет какая-то шпана. На арену высыпали зрители. Представление продолжалось, и Майино участие было безумно органично, потому что придумать такое было невообразимо. И главное, прямо сюжет Кармен: она влюбилась в этого героя. Майя не могла толком объяснить, почему это произошло. Вот такой порыв. Вскочить с места и броситься на арену – мне бы и в голову это не пришло. А она прямо зажглась, её стихия!»

Она любила ввязываться в истории. Даже если это не имело прямого отношения к балету. Находила в этом тот жизненный драйв, без которого скучно, тоскливо и неинтересно жить.

Её не случайно называли «стихией по имени Майя». Она всегда была порывистой, шквал эмоций буквально накрывал, если что-то задевало или озаряло. Когда она ещё не была замужем за Щедриным, опереться в такие моменты было особо не на кого. И она звонила Борису.

Они шли гулять и разговаривать. Георгиевский переулок, дальше по Пушкинской улице (ныне опять – Большая Дмитровка, где теперь сквер её имени с памятником), Кузнецкий Мост, Петровка… Можно сказать, гуляли вокруг Большого театра.

У них всегда были особые отношения. С самого детства. Майя приходила к родителям Бориса проведать брата Алика, который жил у дяди Асафа, когда репрессировали родителей, и они все вместе шли в кинотеатр на Пушкинской площади. Очень популярным был американский фильм «Большой вальс» с прекрасной певицей и актрисой Милицей Корьюс… Майя просто грезила картиной и её героиней. Много лет спустя, когда девочка станет мировой звездой, они встретятся наяву. Оказалось, корни Милицы – в Российской империи, детство и юность она провела в Москве и Киеве. Милица будет писать ей письма, обращаясь «Моя небесная звезда Майя!». Зигзаги судьбы абсолютно не предсказуемы…

А позже повзрослевший Борис любил приезжать к Майе рисовать букеты: квартира всегда утопала в цветах. Тогда – уже отдельная квартира: досталась от балетного дирижёра Большого театра Юрия Файера. Тот переехал, получив новое жильё. До того Майя с Рахилью Михайловной жили на той же лестничной площадке, но в коммуналке.

Бориса Мессерера очень впечатляла коммунальная жизнь. Он с родителями жил в совершенно отдельной квартире. «Люди, которые населяли эту коммуналку, – в основном артисты Большого театра, музыканты оркестра, слышались всё время музыкальные звуки. Кто-то распевался в своей комнате, кто-то играл гаммы на рояле, кто-то на трубе. У Плисецких была одна большая комната метров 30–40 и крошечная комнатка – пенал такой, где и обитала балерина. Там помещалась только её кровать, шкаф и какой-то туалетный столик. А в остальном коммуналка как коммуналка. Общая кухня, очередь в общий туалет и так далее».

А в бывшую дирижёрскую квартиру, где было намного просторнее, он приходил по утрам, после триумфальных спектаклей Майи. Букеты стояли в вазах, банках, горшках, даже в вёдрах. Цветы она боготворила, ухаживала любовно. Они стояли неделями.

– А саму Майю не рисовали? Ведь она такая красотка была!

– Конечно, рисовал. Майя очень охотно позировала. Она относилась к этому творчески. Звонила заранее, чтобы я приходил с красками, с кистями, бумагой. Это акварельные портреты в основном. Она нисколько не тяготилась самим процессом, хотя по характеру была не слишком терпеливая. Не ленилась переодеваться. Меняла и шляпы, и наряды. И возник целый цикл портретов. Они как-то разошлись по жизни в музеи, в коллекции. Я с большим воодушевлением к этому относился. А потом у нас был ланч такой, даже бокал вина. Но она не выпивала, нет. Мол, на репетицию потом.

– Лебединая шея. Изумительные руки. Думаю, художники должны были соревноваться, чтобы её рисовать.

– Так и было. Только эта возможность предоставлялась очень немногим. У Модильяни бывают шеи такие, особо удлинённые, замечательные образы он создавал. Вот она – его модель. Её в школе так и называли – «длинношее».

Нельзя сказать, что в дальнейшей взрослой жизни они всегда шли рядом. Несмотря на то, что отец Бориса – знаменитый танцовщик и педагог Асаф Мессерер, сын в балет не пошёл.

– У вас такая фамильная династия в балете. Хочешь не хочешь, но ты должен стоять у палки в классе?

– Это такой гипноз времени, понимаете? Я тоже, конечно, задавался этим вопросом. Меня, к счастью, не отдали в балет, потому я стал художником.

– А вы хотели?

– Нет, нет, не хотел. И отец был против, он знал, насколько трудна эта профессия и как редко она увенчается успехом.

Но когда все вокруг помешаны на балете 24 часа в сутки, то трудно остаться в стороне совсем. Он и не оставался.

Именно Борису позвонит разнервничавшаяся Майя, когда именитый театральный художник Александр Тышлер откажется участвовать в постановке «Кармен-сюиты».

– А Тышлер-то почему не захотел? Он ведь даже приезжал на репетиции.

– К сожалению, когда Альберто Алонсо пришёл к нему разговаривать, Александру Григорьевичу не понравилась трактовка этого спектакля – слишком в стиле модерн.

– Слишком для Большого театра?

– Дело тут скорее не в театре, а в Тышлере. Ему это показалось очень авангардным, у него был немножко другой подход. Хотя он был сам очень левый художник. Очень свободный художник – и казалось, это в его духе. Но вот он не разглядел возможности этого балета и отказался. И тогда уже Майя бросилась ко мне, я был начинающий художник театра, очень молодой, ещё мало что успел в жизни сделать. Но она всё-таки поверила в мои способности. Я не побоялся даже после отказа Тышлера взяться за эту работу – потому что я как раз модерн очень ощущал. И Щедрин очень чувствовал изначальный посыл Бизе, он только оркестровал по-своему всё это. И дал другой совершенно образ, более лаконичный.

– Риск был?

– Я работал в театре «Современник», да и в других театрах. Но, в общем, конечно, был какой-то риск. Я встретился с Альберто Алонсо, который почти не говорил по-русски. А я очень плохо говорил по-английски. Мы с ним пытались найти общий язык, говорили на каком-то ломаном языке. Но так любопытно было! Помню такой эпизод: там есть финал, когда меняются партнёрами. Предположим, Кармен приходит с Хосе, начинает танцевать с тореадором, а Хосе начинает танцевать с быком тогда. А бык – одновременно и бык, и рок, и судьба… И вот – перемена мест этих партнёров. Когда я пытался это сформулировать по-английски, выходило плохо, и я произносил – Ионеско.

– Алонсо понимал, в каком направлении вы думаете?

– Альберто кивал головой: перекрёстный диалог у Ионеско он обожал, соединял со своей драматургией. Её мы плохо тогда знали, но тем не менее она была у нас в сознании, и мы находили общий язык. Шаг за шагом мы приближались к решению. Должен сказать, что спектакль не мог не родиться. Потому, что в этом был весь характер Майи. Этот свободомыслящий полёт, эти её мысли, её чувства находили выражение в образе Кармен. И Майя сама потому так ценила этот балет, что она его затеяла, – а дальше мы с Альберто уже разрабатывали. Я довольно активно участвовал в сочинении сценария, но на словах, а не на бумаге: никто не поручал мне писать либретто. Подсказывать Альберто и разрабатывать с ним отдельные детали – входило в мою задачу. Отсюда и родилось решение спектакля в каком-то двойственном образе, потому что там все немножко наделены чужими функциями. Если это судьи, то потом они – одновременно народ. Или сначала народ, потом судьи, потом снова народ. И так все женские образы, подруги Кармен. Так всюду эта двойственность прослеживается.

– А вот эта маска быка на красном фоне?

– Во-первых, это арена боя быков. Во-вторых, этот круг посередине, жёлтого цвета, как песок на арене. И сама маска быка на полотнище, которое вздымается после открытия занавеса. Это как бы являет собой образ спектакля, плакат. Я всегда очень ценил изобразительное начало в оформлении. И не просто перечень стульев или табуреток каких-то, а именно образ, чтобы он нёс идею. И поэтому «Кармен» так вырывается из ряда обычных балетов своей образностью и своим решением темы».

Плисецкая, что удивительно, в творческих спорах чаще соглашалась, чем сопротивлялась. Борис старался быть на стороне Алонсо, отдавая дань его хореографии. Альберто не допускал расхлябанности и старался придать всему строгую форму, такую, которую он придумал.

«Наши танцовщики слишком свободно себя чувствуют на сцене, а у Алонсо не забалуешь. Очень строго к этому относился.

Это была новация такая, и она родилась в тот момент, когда Родион принёс музыку для прослушивания, потому что тогда все музыканты склонили голову перед тем, как это сделал Щедрин. Замечательно с этими колоколами в начале, очень выразительная музыка».

«Кармен-сюита» на много лет станет несомненным хитом репертуара. И не только в Большом: братья Майи Александр и Азарий – танцовщики и хореографы – поедут по театрам страны, перенося по их просьбе московскую постановку. Так в СССР начнётся, как шутил Борис Мессерер, «карменизация всей страны».

Казалось, после яркой и упоительной работы над «Кармен» Майя и Борис ещё не раз встретятся на театральных подмостках. Тем более что Борис Мессерер был убеждён: работу театрального художника лучше всего видно именно в балетах.

Удивительно, но если не считать постановок «Кармен-сюиты», в которых он участвовал, на других сценах, то иных новых работ, связанных со знаменитой кузиной, у него не случилось.

Нет, они общались, когда-то больше, когда-то меньше.

Майя будет щедро дарить жене Бориса, знаменитой поэтессе Белле Ахмадулиной, наряды от Кардена. Она никогда не тряслась над вещами, да и хрупкой красавице Белле всё было впору и к лицу.

Однажды Плисецкая неожиданно спросит Бориса: «Почему Белла ничего обо мне не напишет? Вы же давно вместе!» «Она не умеет сочинять по заказу», – попытается отшутиться Мессерер. «Я хочу понять, как она ко мне относится!»

Но Борис не обижался на Майю. Он очень хорошо знал её характер.

«Просто она такой музыкальный человек – и хорошая поэзия очень ложилась на её слух. Она ценила поэзию. Вот эта парадоксальность, вот эта тяга к новому – характернейшие её черты. Я сейчас вспоминаю, как смешно сказала Майя, когда в политике появился такой генерал Лебедь. Она, услышав его фамилию, обронила: “Генералу с такой фамилией предстоит пройти нелёгкий путь – от Одиллии до Одетты”».

А Белла искренне восторгалась Майей. По словам Бориса, как-то у жены спросили: «Что вам нравится в Майе Плисецкой?» Она ответила с непередаваемой своей интонацией: «Понимаете, у неё… шея!»

Белла не раз плакала на «Кармен-сюите». И дочкам объясняла, что плакать можно, когда искусство.

И, конечно же, она напишет, когда сами родятся вдохновенные строки.

* * *

«“Чем больше имя знаменито, тем неразгаданней оно…” Это строчка из моего стихотворения, посвящённого Блоку. Как можно соотнести этот маленький эпиграф с художественной судьбою, которая сбылась с таким совершенством?

Творческий удел Майи Плисецкой – есть чудо, дарованное нам. Человек получил свой дар откуда-то свыше и вернул его людям в целости и сохранности, и даже с большим преувеличением. Так что здесь нет ни одной маленькой убыли, нет ни одного маленького изъяна. И казалось бы, Майя Михайловна не оставляет нам никаких загадок.

Она явила нам всё, что ей назначено. И всё-таки я применила эту строчку к раздумью о ней. Дело в том, что в исчерпывающей очевидности этого сбывшегося несравненного таланта всегда есть некоторая захватывающая тайна. И сколько бы я ни помышляла о Плисецкой, или сколько бы раз я ни видела её на сцене, или просто ни следила бы вблизи за бликами, которые озаряют её лицо и осеняют весь её облик, всю её повадку, всегда я усматривала в этом захватывающий сюжет, приглашающий нас к какому-то дополнительному раздумью. Действительно, ореол этой тайны приглашает нас смотреть в художественные, человеческие действия Плисецкой с тем же азартом, с каким мы можем следить поведение огня, или поведение воды, или всякой стихии, чьё значение не вполне подлежит нашему разумению.

И ещё поражало меня – то есть несомненно ничего не оставлено в тайне от нас, всё предложено нашему созерцанию. И всё-таки это тот простор, куда может углубиться наш действующий ум, любопытство наших нервов. Это огромный объём, оставленный нам для раздумья и для сильного умственного и нервного проникновения.

И ещё меня поражает в её художественном облике совпадение совершенно надземной одухотворённости, той эфемерности, которую мы всегда невольно приписываем балету, с сильной и мощно действующей страстью. Пожалуй, во всяком случае на моей памяти, ни в ком так сильно не совпала надземность парения, надземность существования с совершенно явленной энергией трагического переживания себя в пространстве. И может быть, всё вот это и останется для нас непрерывным побуждением мыслить.

Мне однажды довелось видеть… Это было некоторое чудо. Я просто ждала в числе прочих Майю Михайловну около консерватории. И она подошла незаметно, и вдруг – был дождливый день – и вот в дожде этого дня вдруг отразился её чудный мерцающий и как будто ускользающий облик. И ещё раз тогда я подумала, что очевидность этой судьбы всё-таки оснащена прекрасной тайной, вечной возможностью для нас гадать, думать, наслаждаться и никогда не предаться умственной лени и скуке.

1986».

Уйдёт из жизни Белла Ахмадулина. На сцене Музыкального театра имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко будет отмечаться очередной юбилей Майи Михайловны. И окажется, что мы с Борисом Асафовичем сидим рядом. Он был один, грустный. Наступил антракт. Зрители – кто в буфет, кто просто прогуляться. Кто-то из знакомых побежал за кулисы свидетельствовать почтение Майе Михайловне. А мы вдвоём остались чуть ли не единственные в нашем ряду. «А почему вы не пойдёте туда?» – кивнул я на служебный вход. «Меня там не ждут», – тихо промолвил он. И я понял, что лучше не расспрашивать. Он был в плену то ли обиды на Майю, то ли грусти по Белле. Так молча, нахохлившись, и просидел до конца вечера. На традиционном фуршете после концерта его не было. Не хотел Майе портить вечер?

Она ведь давно жила сама по себе. Борис Асафович даже нашёл слово, которое как бы обозначает стиль жизни кузины. Она сформировала свою отдельность. По отношению к родственникам. Даже к тем, с кем поддерживала отношения, даже к тем, с кем общение не прерывалось никогда.

Когда в 1980-м их тётка Суламифь Мессерер вместе с сыном сбежала на Запад, Борису сумели позвонить с пресловутой тогда радиостанции «Голос Америки»: «Как вы оцениваете поступок вашей знаменитой тёти?» «Кровь играет!» – выпалил он и рассмеялся. У Майи Плисецкой кровь играла всегда, чего бы это ни касалось. Кровь на дороге жизни не обменяешь.