«Дорогие, всегда любимые нами, Майечка и Родион!

Ваш приезд, ваши триумфальные выступления на московской сцене стали ещё одним праздником, согревающим душу, редкой радостью в нашей сегодняшней жизни. Видя вас, слушая вас, мы вновь наполняемся надеждой, мы начинаем понимать, что сегодняшние трудности преходящи, мы верим, что сдюжим, несмотря ни на что.

Нам, людям, которых уже, наверное, трудновато назвать молодыми (хотя мы молоды душой), есть что вспомнить. И самое ценное, что у нас осталось, – это дружба, это тепло пусть редкого, но искреннего общения, желание поддержать в самую трудную минуту.

Я вспоминаю последний телефонный разговор с вами, дорогой Родион, когда вы ещё были в Мюнхене. Речь у нас зашла о публичном оскорблении, нанесённом мне перед многомиллионной аудиторией недобросовестным журналистом. Ваша моральная поддержка, мудрые советы придали мне сил и решимости идти до конца – пока не восторжествует правда. И она восторжествовала – все убедились, что к честному человеку клевета не липнет. И сегодня, благодаря всех моих друзей за содействие, я не могу не вспомнить вас, мои дорогие, чья энергия питала меня всё это время. Одного хочу пожелать – чаще встречаться, общаться – дома, на отдыхе.

С каким удовольствием я рассматриваю памятные фотографии, запечатлевшие трофеи наших с Родионом выездов на рыбалку! Прекрасные фотографии, но уже несколько устаревшие – надо бы обновить коллекцию. Я всегда готов, дорогой Родион, дело за вами. <…>

Всегда ваш Е. П. Питовранов».

Письмо как письмо – симпатичное, но ничего особенного. Если не знать, кто такой Евгений Питовранов.

Генерал-лейтенант КГБ. Возглавлял Четвёртое управление (транспорт и связь).

Как только Плисецкая стала заметной на сцене Большого театра, иностранные посольства начали наперебой звать её на приёмы. Западные журналисты жаждали интервью с восходящей звездой. Кому первому в могущественной организации пришла в голову идея взять молодую балерину на заметку, неизвестно. Но это случилось. «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст»: что-то из этой серии. Тем более – дочь «изменника родины». Отец, осуждённый в конце 1930-х годов как германский шпион, в тот момент ещё не был реабилитирован как безвинно пострадавший.

Веры ей не было никакой: наверняка мечтает сбежать на Запад.

От «мягкой» роли информатора после посещения посольских приёмов Майя отказалась наотрез. Её не пустили на первые гастроли Большого театра в Лондоне. Это был сильный удар. Но Плисецкая есть Плисецкая. Оставшись в Москве, она станцевала «Лебединое озеро» с такой яростью и страстью, что балетная Москва ахнула от восторга: несмолкаемые овации слышны были даже на Петровке.

В органах триумф расценили как негласную акцию протеста – впрочем, вполне справедливо.

Такую дерзость Майе Плисецкой в КГБ не простили. За ней следили, причём без всякого стыда, подслушивая даже в спальне. Её вычёркивали из списков на гастроли за границу. По сути, её по-настоящему преследовали. Другая бы давно сдалась, но только не она.

Самое поразительное, что балерина Плисецкая не была диссиденткой.

В политику не лезла, на Красную площадь с протестами не выходила, писем подмётных за рубеж не писала. Не занималась борьбой с тоталитарным режимом, а просто творила. Всего лишь танцевала и прославляла советский балет.

Да, была непокорной. Этого не отнять. Всегда хотела нового и талантливого. Опережая время, стремилась к необычному, помните, у Стругацких: «Как это прекрасно – человек, который желает странного!» Но даже таких «чисто стилистических», как говаривал Андрей Синявский, расхождений с советской властью было достаточно. Для тогдашней системы и её всесильных органов подобное поведение – как вызов: вполне хватает, чтобы поломать судьбу человека.

Но, к счастью для мира в целом, «человеческие люди» есть везде.

Евгений Питовранов – один из них. Именно он в 1959 году через своего однокурсника передаст Никите Хрущёву письмо балерины, полное отчаяния и безысходности: она ничего не совершила, кроме того, что танцует во славу страны. А её травят.

Это письмо с подачи Питовранова изменит её жизнь.

Всё началось с празднования Нового 1959 года у Лили Брик и Василия Катаняна. Из Парижа прилетели Луи Арагон с женой Эльзой. Навезли подарков: Майе её любимые духи «Bandit», чудный запах которых сводил её с ума, Родиону – одеколон «Диор» и последнюю пластинку Стравинского. И конечно, всякие невиданные деликатесы к праздничному столу.

Шипит «Veuve Clicquot»: пьют с надеждой, что новый год будет добрее и счастливее уходящего. В застолье – разговор и о том, что Плисецкую годами уже не выпускают за рубеж. Поэт Арагон, человек темпераментный, негодует и взрывается. Но повидавшая в жизни всё, умевшая утихомирить даже Маяковского Лиля Брик предлагает не чувствами разбрасываться, а заняться делом. Например, написать письмо тому же Хрущёву. Другого выхода она не видит. Тем более ненавистного главу КГБ Серова наконец сняли. А Арагон как раз должен скоро встречаться с Никитой Сергеевичем. Тот вряд ли сможет отказать французскому классику-коммунисту.

Но затея провалилась: Арагон улетел в Париж, так и не встретившись с Хрущёвым.

Лиля страдать не дала: надо искать выход на приёмную нового главы КГБ Шелепина. И нашла-таки номер – связи у неё были мощные. Звонил Щедрин из её же квартиры. Брик разговором осталась недовольна. Мол, робко говорил, без огня, так на приём не просятся. Но она ошиблась, что, надо сказать, бывало редко.

Через несколько дней в квартире Плисецкой и Щедрина раздался звонок.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Этот ранний звонок был с Лубянки. Из КГБ. Из приёмной Шелепина. Председатель, как объяснили, извините, очень занят, принять не сможет, а примет его зам – Евгений Петрович Питовранов. Запомнили? Пропуск там-то, подъезд такой-то, снизу позвонить надо по такому-то номеру, вас встретят.

Прорепетировав последний раз у Бриков свой предстоящий гамлетовский монолог, Родион отправился на площадь Дзержинского. Питовранов внимательно, ни разу не перебив, выслушал все “мужнины метания”. Задал вопросы. Родион позже сказал мне, что Питовранов, как толстовский Хаджи-Мурат, умел слушать. И после конца чужой фразы выдерживал некоторую паузу – не скажет ли говорящий ещё что-то. Что Родион говорил, расписывать смысла нет. Всю мою “выездную одиссею”.

“Заговорщики” ввели меня в курс дела. Щедрин рассказывал:

– Мне показалось, что зам мне поверил. Убегать ты не собралась. Отсеките мне руку! Он так пристально в меня вглядывался. До самой печёнки.

Резюме разговора было: я должна написать ещё одно письмо Хрущёву, очень личное. Искреннее. Критическое, как выразился Питовранов (к самой себе, разумеется). Убедительное (иди-убеди, я уже шесть лет убеждаю). Краткое… Ну и так далее. Новым и, главное, человеческим было обещание Питовранова передать моё письмо прямо в руки Хрущёву. <…>

Через несколько дней Питовранов сам позвонил нам домой: “Майя Михайловна, говорит генерал Питовранов. Завтра в 10 утра вас примет наш председатель Александр Николаевич Шелепин. Вы ведь с ним знакомы? Пропуск ждёт…”».

С Александром Шелепиным Плисецкая, конечно же, была знакома. До прихода в КГБ он с 1952 по 1958 год возглавлял ЦК ВЛКСМ. Так что они не раз встречались на молодёжных фестивалях. Смешно, но первое, о чём подумала Плисецкая, входя в кабинет Шелепина, какие теперь у него носки. Её всегда на фестивалях раздражали его приспущенные носки, которые, как она выражалась, «хлюпали, как ласты». Но вроде бы изменил своей «моде».

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«– Никита Сергеевич вам поверил. У нас тоже оснований не доверять вам нету. Много из того, что нагородили вокруг вас, – ерундистика. Недоброжелательство коллег. Если хотите, профессиональная зависть. Но и вы много ошибок совершили. Речи свои и поступки контролировать следует…

Я всё ещё в своё избавление поверить не могу. Какого-либо подвоха жду. И вот неожиданно:

– Дядя ваш, господин Плезент, умер 7 апреля 1955 года в Нью-Йорке. Два его сына с семьями. Можете повидаться. Чинить препятствия не будем. Ваше дело…

У порога Шелепин просит передать привет Щедрину. Растягивает тонкие губы в подобие улыбки.

– Пускай на роялях спокойно свои концерты играет. Мы ему рук в заклад рубить не будем. Вот если не вернётесь, – грозит председатель пальцем.

Юмор мрачный. Лихорадочно собираю дома чемодан. В этот раз и зубной щётки не запасла. Сглаза боюсь…»

Господи, как оказалось, вопрос Плисецкой был поднят на недосягаемую высоту. Пускать её за границу или нет, обсуждали на президиуме ЦК!

Генерал Питовранов потом расскажет, как всё происходило. Его посвятил в суть дела председатель КГБ Шелепин: на Плисецкую скопилось несколько томов, но «главным образом, болтовня». Причём «болтовня» получена в основном с помощью агентурных мероприятий. «Говорю Шелепину, что не всё в порядке у неё со связями. Неразборчивая, болтушка. Очень экспансивная. Когда входит в экстаз, может наболтать невесть что». По мнению генерала КГБ, не только в зарубежных гастролях была проблема: «Решался вопрос о поездке Майи на гастроли в США, а фактически – кому быть ведущей солисткой Большого. Уланова сходила со сцены. Максимова не подросла ещё до таких масштабов, чтобы достойно представлять Советский Союз так, как его представляли до неё, при Улановой». Подчинённые убеждали Питовранова: выпускать Плисецкую опасно.

Но сам Питовранов считал, что с ней надо провести «воспитательную работу». Председатель КГБ в присутствии балерины сказал начальнику Четвёртого управления:

«Уж больно кандидатура такая ненадёжная. Часто не умеет контролировать себя. Слишком разговорчива. Причём увлекается так, что забывает, что можно, а что нельзя. Иногда такой разговор заведёт, что у собеседников просто уши вянут. Всё это её минусы. Плюсы её известны. Но минусов-то не меньше. Поэтому дело очень деликатное».

«Смотрю, она сидит, зубы сцепила, кулаки сжала, вся клокочет, – рассказывал Питовранов, не умолчав и о том, что, пока она у них в КГБ сидела, квартиру поставили на прослушку. – Наутро мне сводочка. Море ярости с вулканами гнева. Плакалась она Щедрину весь вечер».

Питовранов решил действовать именно через Родиона Константиновича: «Произвёл он на меня чудесное впечатление. Честнейший человек. Я его невооружённым взглядом разглядел. Сразу нашли общий язык. Он рыбак, я рыбак. Искусство, литература – словом, разговор вышел замечательный. Я говорю: “Родион Константинович, решается вопрос о Майе Михайловне. Серьёзный вопрос. У неё есть определенные минусы. Я не хочу её охаивать. Но ошибки и недостатки есть. Я очень прошу вас, по-дружески прошу, корректировать эти её эмоциональные выплески”».

В итоге Хрущёв решил выпустить балерину за границу.

– Давайте разрешим ей поехать за границу.

– Она не вернётся. Останется за границей, – послышались возражения.

– Могла она остаться за границей? – спросил Хрущёв. – Могла. Любая страна почла бы за честь. Где угодно она могла заниматься своей театральной деятельностью… Так нельзя относиться к людям, мы сослужим хорошую службу нашему государству, если покажем миру, что больше не придерживаемся сталинских взглядов, доверяем людям. Возьмём крайний случай – она останется. Советская власть от этого не перестанет существовать, хотя нашему искусству будет нанесён чувствительный ущерб, и я бы очень, очень жалел, если бы Майя Плисецкая осталась за границей.

Всесильному «царю Никите» возражать не стали.

Удивительное дело, с Питоврановым Щедрин и Плисецкая… сдружатся. И будут общаться многие годы. Особенно Щедрин – не раз вместе станут ездить на любимую рыбалку. Не только вдвоём: с тем же Дмитрием Шостаковичем, например.

Генерал госбезопасности станет одним из самых преданных поклонников балерины. Плисецкая будет платить ему той же монетой: она умела ценить людей и не забывать добро.

Хотя казалось, что бо́льших врагов, чем КГБ и Плисецкая, придумать сложно. Майя Михайловна знала, что её могут упрекнуть: как же так, они отца безвинно расстреляли, а ты дружбу с ними водишь?!

Да, Питовранов работал в КГБ. Да, генерал. Да, Комитет госбезопастности, как страшный тарантул, покалечил и лишил жизни миллионы людей. В том числе и её близких. Но в этой организации люди были очень разные. И это тоже чистая правда.

Как потом выяснилось, репрессии не обошли и самого Питовранова. Он был арестован в 1952 году по так называемому делу о «сионистском заговоре». Вину свою не признал. И написал письмо Сталину, с которым ранее встречался, – не с жалобой, а с планом реформирования органов безопасности. Его вскоре выпустили. И он продолжал вершить свою карьеру. Новый глава КГБ Шелепин в феврале 1960 года упразднил Четвёртое управление, которым руководил Питовранов, как самостоятельную структуру. Питовранов был руководителем внешней разведки, возглавлял Высшую школу КГБ, работал за границей. Являлся советником Юрия Андропова, Евгения Примакова и небезызвестного Филиппа Бобкова, возглавлявшего Пятое управление КГБ (борьба с антисоветскими элементами).

В архиве балерины, кстати, нашлось и письмо пресловутого «куратора интеллигенции» Бобкова. Он поздравляет Майю Михайловну и Родиона Константиновича с сотым спектаклем «Анна Каренина», благодарит за искусство и радость, им доставляемую. Благодарен за память. Письмо написано в мае 1984-го: тогда он был уже заместителем председателя КГБ СССР.

Устоять перед Плисецкой мало кто мог, включая ревнителей власти. Особенно если в них оставалось что-то человеческое, если они понимали масштаб и силу таланта. Плисецкая была, конечно, человеком резким, но чёрная неблагодарность – это не про неё. Она не просто помнила добро, сделанное ей. В своих мемуарах мало кто удостаивался таких похвал от великой балерины.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«Попавшееся мне на глаза полтора десятилетия назад американское издание книги “КГБ” прямо начинается с описания летнего вечера в Ницце. Обаятельный рослый русский, в отлично сшитом смокинге, только-только победивший всех соперников на теннисном корте, музицирующий на рояле, знаток поэзии, сводящий с ума влюбчивых французских женщин… Автор книги ехидно предупреждает: не торопитесь подпасть под чары этого русского, дамы. Это крупнейший советский разведчик генерал Питовранов. Не знаю, как по делам разведывательным, но обаяние в этом человеке взаправду немалое. Агент 007, но… русоволосый и в очках!»

Но и это – не конец истории.

В перестройку о КГБ слова доброго сказать было не то что нельзя – немыслимо! Тогда генерал Питовранов и оказался в центре оскорбительного скандала.

14 января 1995 года в эфире одной из чрезвычайно популярных телепередач «До и после…» (её вёл журналист Владимир Молчанов) генерал-майор Евгений Питовранов был обвинён в причастности к организации убийства, замаскированного под ДТП, режиссёра Соломона Михоэлса. Трагедия случилась в январе 1948-го: Питовранов – начальник Второго Главного управления МГБ СССР (контрразведка).

Тогда, в дни телеэфира, Евгению Петровичу было почти восемьдесят. Но он не просто возмутился – подал иск в Останкинский районный суд Москвы и выиграл дело! Его экс-заместитель, полковник Фёдор Шубняков, один из непосредственных исполнителей убийства, в сентябре 1995 года, за год с небольшим до своей смерти, свидетельствовал, что Питовранов не только не участвовал, но и не мог ничего знать об этом деле.

Плисецкая с Щедриным как могли помогали Питовранову отстоять свою честь. И поддерживали его морально: Плисецкая сама знала, что это такое – оказаться в роли подозреваемой. Как тяжело идти против течения и добиться правды. И несмотря на то, что речь шла о дико нелюбимом КГБ, она вступилась за генерала. Истина для неё была важнее.