В начале октября 1956 года Большой театр улетел на грандиозные гастроли в Лондон. Плисецкая осталась в Москве.
30 августа, за месяц до того, она пишет ближайшему другу Василию Катаняну:
«Дорогой мой Васинька!
Прости меня, что я долго тебе не отвечала. У меня большие неприятности, никак не могла тебе писать.
Видимо, я не поеду в Лондон. Очень много обстоятельств против меня. Все мои враги сделали всё, чтоб я не поехала. Восстановили против меня всех, от кого всё зависит. В Ковент-Гарден уже сообщили, что я не приеду. Газеты, конечно, будут об этом писать, и каждая из них будет предполагать свои догадки.
Так жить тошно, что хоть бросай всё. Надежды почти никакой. Сегодня, вероятно, буду у Михайлова (министр культуры. – Н. Е.) и думаю, что что-нибудь окончательно выясню. Боюсь, боюсь услышать самое плохое.
Хоть вешайся. Видимо, посеяли недоверие ко мне, а это, сам понимаешь, самое ужасное, что можно придумать. Когда ты приедешь? У тебя ли Галина Дм.? Я ей привезла ещё спицы. Целую тебя крепко. Майя».
Вот человек – настоящая трагедия разыгрывается, но она помнит о спицах для вязания, которые обещала маме друга.
В мемуарах она назовёт эту историю «моя маленькая Голгофа». Ещё бы!
Плисецкая блистает на сцене Большого. У неё уже Маша в «Щелкунчике», Мирта в «Жизели», Одетта-Одилия в «Лебедином озере», Китри в «Дон Кихоте», Хозяйка медной горы в «Каменном цветке», Зарема в «Бахчисарайском фонтане»… Проще сказать, где она не танцует. На её спектакли публика приходит, как на настоящий праздник. И тут такой удар. Ведь сцена театра «Ковент-Гарден» – один из мировых балетных олимпов.
Она, конечно, не сидела сложа руки, не переживала в себе, тая бессильные слёзы.
Вот как балерина описывает ситуацию в книге «Я, Майя Плисецкая…»: «Две мои “умоленные телеграммы” Хрущёву, письма ему же, Булганину, Шепилову – остались без ответа. Никто из вождей говорить со мной не захотел. Слова не услышала».
А с кем-то из рядовых чиновников от культуры она обсуждать это не собиралась. Точно знала, что в советской номенклатуре надо сразу идти в «верха». И это было в духе фамильного характера: такие они – решительные, идущие напролом женщины из рода Мессерер. Всё и всегда стремившиеся подчинять своей воле. Но и у них получалось не всегда.
Оказалось, когда список артистов Большого театра, которые должны ехать в Лондон, подали на согласование в КГБ (по-другому не бывало, если речь шла о выезде «в капстраны»), напротив фамилии Плисецкой бдительные органы поставили красную точку. И напротив любимого брата Александра Плисецкого – тоже. Это означало одно: не доверяют. Вдруг оба останутся на Западе.
Особенно если сбежит Майя – восходящая звезда нашего балета. Удар по престижу советского искусства! Тем более в КГБ, как потом выяснится, на Плисецкую лежала гора доносов. Мол, доверия не внушает, слишком гордая, яркого советского патриотизма не демонстрирует – и вообще якшается со вторым секретарём английского посольства. В общем, как в знаменитом фильме: «Наши люди в булочную на такси не ездят!»
Бдительных коллег вокруг Плисецкой хватало. А главное – хватало зависти. Банальной зависти. Сцена Большого, конечно, устлана розами, но во-о-от с такими шипами, до большой крови.
Когда мы стали ближе и чаще общаться, я, не выдержав, спросил об этой абсурдной истории с английской «шпионкой» Плисецкой. Пожалуй, это был единственный раз, когда она попросту ушла от ответа: «Читайте мою книгу, там всё написано!» Разумеется, Майя Михайловна, я читал книгу. Но…
«Вы хотите знать, – прервала она меня, – написана ли там правда? Правда! Если я что-то говорю, то говорю до конца, не жалея никого. В том числе и себя! Потом мучаюсь, страдаю, но вот так получается».
Вот что годы спустя она писала про себя – молодую, тридцатилетнюю звезду Большого театра.
«Ощутив “британскую поддержку”, я делаю очумелый, опрометчивый шаг. Пишу на имя директора Чулаки ультимативное письмо. Если мой брат Александр Плисецкий будет исключён из английской поездки (про себя не упоминаю), то я прошу освободить меня от работы в Большом театре с такого-то числа! И уезжаю в отпуск. Письмо, конечно, неумное, резкое, но пронзительное: неужто и брата – на шесть лет меня он моложе – через ад кромешный тоже поведут?..
Ясное дело, это истерика. Что я буду делать без балета? Кур разводить, капусту сажать? Но я доведена до отчаяния…»
Ей позвонят и сухо скажут, что просьба удовлетворена, она свободна идти на все четыре стороны.
Она не ожидала: им наплевать на талант?!
Майя уезжает в Ленинград к двоюродной сестре Эре Езерской – там её душевное спасение. Она повторяла, что Эра действует на неё как валериановые капли.
Тут надо сказать, что «второй секретарь английского посольства» – не выдумка сплетников. Они познакомились на одном из посольских приёмов.
Джон Морган, по словам Майи Михайловны, балет обожал. Был в курсе, где какие премьеры и кому улыбнулась удача. Знал все светские новости: кто с кем и почему? А Плисецкая как любая нормальная женщина имела эту слабость – ей было любопытно слышать не только про строго балетные радости. То ли Морган действительно был фанатичный балетоман, то ли по совместительству сотрудник разведки, – гадать совершенно бессмысленно. Сотрудники посольства, если и не были профессиональными шпионами, то явно сотрудничали с органами безопасности. Что в капиталистическом лагере, что в социалистическом. Этот закон, как законы физики, работает в любой точке мира одинаково.
В Ленинград, где зализывала раны Плисецкая, неожиданно позвонили из Большого: директор просит срочно приехать. Говорить будут примирительно. Даже берут обратно в театр. Плисецкая настороже: хорошо знает закулисную «кухню». Но, может, что-то изменилось?!
Нет, надежда угасла не родившись. В театре состоялось совещание по выезду на гастроли, которое, по сути, превратилось в обсуждение и осуждение Плисецкой. Она мрачно молчала. Можно себе представить, чего это ей с её безрассудным характером стоило. Но то был редкий случай, когда ради возвращения в Большой и выступления в «Ковент-Гарден» терпела изо всех сил. Да, с молодости сцена была для неё «больше, чем жизнь». И она понимала, что гастроли в Лондоне – пропуск в мировой балет.
Она боролась отчаянно, но знала: выступив сейчас с обличительной речью, подпишет себе приговор. Однако каяться – как требовали ораторы на собрании – не могла. Это было как окончательно растоптать себя. Потому, промолчав бо́льшую часть «совещания», просто ушла. На репетицию, чтобы забыться в работе. Тут и догнало окончательное известие, что в Лондон она не едет.
По её словам, тогда прямо потемнело в глазах. Еле добралась до дома в Щепкинском переулке.
Родион Щедрин – опора и крепость – в её жизнь ещё не вошёл. И Майя бросилась накручивать телефоны приёмных больших начальников. Все молчали. Номер приёмной первого секретаря ЦК, самого главного партийного босса Хрущёва, у неё тоже был: берегла на чёрный день. Будет ли чернее?
В трубке – звенящая пустота.
От отчаяния она набрала английское посольство. Договорилась о встрече дома: Морган собирался привезти новые книги о балете. Подостыв и придя в себя, балерина попросту испугалась: наверняка телефоны прослушиваются и спецслужбы вообразят бог знает что. Спешно обзвонила приятелей, чтобы кто-то приехал и был с ней во время визита.
Они пили грузинский час с вишнёвым вареньем, болтали ни о чём, листали книги. Морган изредка повторял: не переживайте, поедете в Лондон.
Геннадий Соколов, автор документальных книг о дуэли советской и британской разведок, в интервью «Комсомольской правде» в 2016-м, в годовщину смерти балерины, выдал свою версию происходившего тогда с Плисецкой.
Дело, заведённое Лубянкой на Плисецкую, до сих пор не рассекречено. По мнению писателя, Морган оказался в разработке советских спецслужб.
Тогдашний английский посол в Москве Уильям Хейтер, до приезда в СССР возглавляя Объединённый разведывательный комитет, курировал в 1940-е спецслужбы Великобритании. Поэтому его появление послом – а в этой роли он в Москве уже выступал в 1930-е годы – напрягло КГБ. Молодого дипломата Моргана взяли под колпак, чтобы, возможно, получать некую информацию. Тем более что он активно начал общаться с балериной. И на Лубянке решили использовать встречи Плисецкой и её дипломатического поклонника-балетомана в своих целях.
На чём строится такая версия?
Англичане рассекретили так называемый фонд Митрохина, работавшего в архиве в Первом Главном управлении КГБ. Митрохин оказался предателем. Ещё в 1990-е обращался в посольство США, предлагая им копии неких секретных дел. Но американцы сочли его авантюристом. Однако изменник не успокоился и постучался к англичанам. Те не отмахнулись: и в лучшие времена копали под Россию. Сумели вывезти Митрохина вместе с тайным архивом и даже рассекретили его часть. Но явно просчитались, «бомба» не взорвалась.
Вот главный отрывок из сделанного Митрохиным конспекта секретного дела Плисецкой.
«Морган – секретарь британского посла в Москве – был дружен с балериной Большого театра Плисецкой. КГБ никак не удавалось сфотографировать их интимную близость. Обычно Морган подхватывал Плисецкую в каком-нибудь месте и выезжал в лес в пределах 25-мильной зоны, разрешённой. Лимузин у Моргана был большой, и сотрудникам НН (наружное наблюдение) приходилось на большом расстоянии ожидать конца утех влюблённых, потом сопровождать в Москву. Плисецкая разрабатывалась как английская шпионка».
Геннадий Соколов уверен, что КГБ – теперь очевидно – планировал получить на балерину документированный компромат: сфотографировать, что называется, в обнимку с «английским шпионом» Джоном Морганом.
Именно о такой постановке задачи идёт речь в конспекте Митрохина, сделанном в секретном архиве КГБ. На это тратились средства, выделялась постоянная «наружка». Хотели шантажировать и сделать послушной марионеткой. Балерина, которой восхищались многие политики, лидеры стран Запада, – идеальный вариант. Нет, не «медовая ловушка», а агент влияния.
Так что КГБ продолжал следить. Куда бы Плисецкая ни ехала, она замечала за собой машину, чей номер выучила наизусть.
Брат Азарий вспоминает, что однажды со старшим братом Александром решили проверить этот автономер через знакомого поклонника сестры из ГАИ. Сочинили легенду, будто Майю обхамили из окна этой машины. Когда поклонник, Слава Погожев, стал искать номер в служебной картотеке, его засекли бдительные коллеги. Слава пытался оправдаться: просто хотел узнать, что за машина, на которой ездят хамы. Но автомобиль был, как говорится, оттуда, откуда надо. И, по словам Азария, Погожев поплатился должностью.
Единственное, что хоть как-то утешило тогда Плисецкую, – письмо артистов Большого театра в её защиту. Нашлись-таки непокорные люди, причём аж 45 человек.
Среди них – Галина Уланова, Леонид Лавровский, Юрий Файер, другие известные деятели. Они подписали письмо на имя тогдашнего министра культуры Николая Михайлова: Плисецкая нужна театру, она ведёт репертуар.
Министр промолчал. Зато дирижёр Большого театра Юрий Файер на ушко сообщил Майе, что реакция на письмо общественности всё же есть. Правда, вдогонку ей самой нужно сотворить покаянное письмо на имя всё того же Михайлова. Долго прикидывала: в чём же каяться? Худо-бедно решилась на такой опус. Осточертело всё. Вдруг поможет! И надо же – на ловца и зверь бежит: столкнулась с министром Михайловым на приёме в индонезийском посольстве.
А дальше лучше саму Майю Михайловну послушать.
«Через несколько дней к себе в кабинет вызывает. Длинную неспешную речь ведёт. Сольная партия:
– Письмо хорошее. Мужественное. Умное. Вы – молодец! Но все ли в нём до конца изложено? Может, забыли, скрыли что-то. Вы действительно узнали поступки свои, Майя Михайловна? К вам у иностранцев особый интерес, с этим надо считаться. <…>
Видно было, что самому министру собственная речь пришлась по душе…
– У вас большой талант, Майя Михайловна, настоящий большой талант, а чему учил нас товарищ Ленин? Талант беречь надо. Поэтому я и побросал все свои ответственные дела, чтобы с вами встретиться. Понимаю, что вы страдаете, возможно, ночь не спите. Но позволю себе усомниться, кто из нас больше переживает: вы или я, министр культуры Михайлов?»
Уходя из приёмной министра, Майя встретила в коридоре его жену Раису Тимофеевну. Легко схватив балерину в охапку, – женщиной была крупной, – Раиса Тимофеевна стала сбивчиво говорить: Николай Александрович тут ни при чём, мы вас оба любим. Но в госбезопасности, у Серова, горы доносов на вас. Надо вам с ним самим поговорить, он всё решает.
У гардероба Плисецкую кто-то бодро окликает. Оказалось, Виктор Петрович Гонтарь, зять Хрущёва. Директор Киевской оперы. Они знакомы: балерина в Киеве «Лебединое озеро» танцевала. Справляется, как и что, помогает плащ надеть.
– До престольного Киева уж докатилось, как вас Москва истязает. Я даже за столом у царя Никиты (так он величал тестя) за вас вступился. Бесстыжие хлопцы, чего к бабе привязались? Это всё Ванька Серов мудрит. Усердствует. Говнюк этакий.
И Плисецкая не выдерживает:
– Виктор Петрович, может, мне с Серовым поговорить? Мне уж сегодня Раиса Тимофеевна…
На удивление, он не просто согласился: тут же предложил – чего откладывать, идёмте и позвоним прямо из министерства по вертушке.
Зашли в приёмную руководителя иностранными делами Минкульта Владимира Степанова: «Володька хлопец гарный, не откажет, не трус». Володьки на месте не оказалось. И Гонтарь, которого секретарша, конечно же, знала, – зять самого Хрущёва, любая на её месте затрепещет – и впустила в кабинет и набрала номер Серова.
Был ли генерал Иван Серов, первый председатель КГБ СССР, в курсе разработки Плисецкой? Балерина вспоминает этот разговор совершенно без прикрас.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«На другом конце провода сразу отвечают: Серов слушает. От неожиданности я забываю, что Серова зовут Иван Александрович. Минуту назад совсем не ко времени крутилось в мозгу, что Хлестакова у Гоголя тоже звали Иваном Александровичем. Ну и маразм…
– Здравствуйте, с вами говорит Плисецкая.
Серов на приветствие не отвечает, не здоровается.
– Откуда вы звоните? Кто дал мой номер?
Голос хриплый, взбешённый, трубка резонирует. Гонтарь слышит весь текст громче громкого.
– Звоню из Министерства культуры.
Серов резко перебивает:
– Что вам от меня надо?
– Хотела с вами поговорить.
– О чём?
– Меня не выпускают за границу. В лондонскую поездку.
– А я тут при чём?!
Мой голос начинает дрожать. Сдают нервы. Он разговаривал со мной как сущий хам!
– Все говорят, что это вы меня не пускаете.
– Кто все?
– Все…
Я теряю над собой контроль, теряю самообладание. Связки в гортани уже не подчиняются рассудку. Как со стороны слышу свой чужой, глухой голос.
– Раиса Тимофеевна Михайлова…
Уж совсем как на рынке, как торговка солёными огурцами:
– А ей больше всех надо! Всё решает Михайлов, я здесь ни при чём…
И бросает трубку. Разговор окончен. Понуро смотрим друг на друга. Не прошёл номер. Серов – отпетый бандит.
Через полчаса у Степанова сняли вертушку. Не повинная ни в чём секретарша была уволена, выброшена из министерства на улицу. С чьего телефона я звонила, КГБ знал через миг. Степанов чудом удержался… И Гонтарь, зять Хрущёва, чёрт возьми, тоже пострадал. Что Серов доложил Никите Сергеевичу, неведомо. Но два с лишним года Гонтаря на порог не пускали в царские хоромы могущественного тестя. Закрыли поездки за границу. Карали, казнили нарушителя спокойствия…
А за мной по-прежнему каждый божий день колесила по Москве машина, бензин государственный жгла, шины снашивала, чекистам штаны на колдобинах лоснила. И люди стали меня стараться избегать: встреч, разговоров. Вроде я зачумлённая стала. На приёмы звали. Но я не ходила. А когда один раз выбралась в Кремль – вдруг кто-то из правительственных смилостивится, о судьбе моей заговорит, то домой на свой Щепкинский через Москву пешком шла. Совсем одна, никто не подвёз. А раньше от предупредительных отбою не было».
Жить было тошно и невыносимо. Но нет, вешаться она не собиралась. Потом, через много лет, пройдя через падения и взлёты, она даст совет будущим поколениям.
«Не смиряйтесь, до самого края не смиряйтесь. Даже тогда – воюйте, отстреливайтесь, в трубы трубите, в барабаны бейте… До последнего мига боритесь… Мои победы только на том и держались. Характер – это и есть судьба», – её лично выстраданная формула жизни.
И она не смирилась. Пошла в атаку, чтобы в этой чумовой истории с запретом на участие в гастролях в Англии последнее слово осталось за ней. Чтобы её враги пожалели о своём решении, чтобы власть поняла, что опальная Плисецкая – это как удар молнии. И от версии, что балерина не поехала на гастроли, потому что нездорова, не в форме, не останется и следа.
Плисецкая решила станцевать с оставшейся в Москве частью труппы «Лебединое». На удивление, дирекция согласилась легко. Знали, что в театре остались в основном горемыки всякие, пенсионеры. Молодёжь зелёная. Для рядового спектакля сойдёт: репертуар-то надо показывать.
А Плисецкая задумала совсем другое. Продемонстрировать, что она в лучшей своей форме. И очень жаль, что западный зритель не увидит такого бриллианта в балетной короне советской империи.
Балерине пришлось фактически собрать спектакль, хотя она никакой не репетитор, не постановщик. Но ради победной цели научишься: жизнь заставит калачики есть! Репетиции шли на подъёме, кто не знал партии – осваивал на ходу.
Вышла афиша – спектакль 12 октября. Театральную Москву мигом облетела новость, что танцует опальная Плисецкая. Хотя никаких интернетов не было и в помине, народ осаждал кассы в надежде купить билет. И рвался туда, где ожидалось что-то феерически протестное. Иносказательное. Чтобы потом с упоением рассказывать: я там был и видел это! Удивительная особенность новой исторической общности – советского народа.
И потом – вдруг и правда Плисецкая танцует в Большом последний раз?!
Власть поздновато стала догадываться, что в воздухе запахло грозой: непонятно, правда, какой силы, может, просто зарницы… Но лучше подстраховаться. Чтобы, не дай бог, не случился триумф назло, протест во имя…
Звонок от Фурцевой: «Майя, нам надо повидаться. Посоветоваться, по-женски. Обсудить ваш завтрашний спектакль».
Они виделись впервые. Так вот вы какая, наша прославленная балерина…
Впереди у них будет большая история непростых, часто мучительных отношений. Даже домами будут встречаться. Но и разрыв будет неизбежен. Когда появится «Кармен».
А пока чисто «по-женски» сидят, толкуют. Фурцева просит, даже мягко настаивает на одном: чтобы завтра у спектакля, а значит и у Плисецкой, не было успеха.
И обе знают: это невозможно. Балерине достаточно выйти на сцену – и она гарантированно утонет в аплодисментах. Плохо… нет, не плохо, даже просто обыкновенно танцевать она не умеет.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«– Я могу, Екатерина Алексеевна, только одно. Не танцевать вовсе.
И вот эта миловидная, привлекательная женщина начинает нести сущую ахинею:
– Вы должны обзвонить всех своих поклонниц и поклонников. Объяснить, что будет иностранная пресса. Возможна политическая провокация. Это во вред нашей социалистической Родине…
А я твержу своё: могу не танцевать, Екатерина Алексеевна…»
Фурцева понимала, отменить спектакль – ещё хуже. Все знают, что репетиции идут, афиши висят, западная пресса начеку – ждёт скандала. Но не знала, что на самом деле спектакль мог вообще не состояться, – без всякого стороннего вмешательства.
Из воспоминаний Азария Плисецкого:
«За несколько часов до начала спектакля произошла беда – у Майи свело ногу. Очевидно, сказались напряжение последних недель и бесконечные переживания по поводу предстоящего выступления. Не танцевать невозможно. Но как быть?! Майя не то что танцевать, на ноги подняться не могла. Массажист Большого театра, разумеется, тоже укатил в Лондон – а ну как на гастролях кого прихватит!»
Спасла ситуацию мама, Рахиль Михайловна.
В своей книге «Жизнь в балете» Азарий Плисецкий приводит выдержки из дневника Рахили Мессерер.
«Я подумала, что массажист наверняка должен быть у футболистов! До спектакля оставалось несколько часов. Кто-то сказал, что массажиста можно найти в Доме Красной армии. От нас добежала до Трубной площади, оттуда на 11-м троллейбусе как раз до нужного места. Приезжаю. Где? Куда идти? Говорят: уже ушёл! Как? Где же его искать?! Дали домашний адрес. Далеко! От Вокзальной площади пройти улицу, после моста… Еле нашла! Массажист с женой сидели на кухне и пили чай из блюдечек. “Сейчас, – говорит, – допью чай – и поедем”. “Времени нет!” – взмолилась я. Нам повезло – удалось быстро поймать такси. По дороге я всё ему объяснила. Как только приехали, Владимир Иванович Аракчеев (так звали массажиста) стал распаривать ноги Майи горячими компрессами, массировать, растирать всякими маслами. Облегчение пришло практически сразу после всех его манипуляций».
И спектакль состоялся! Огромный зал Большого театра был забит до отказа: сидели на ступеньках, в проходах, разве что не висели на люстрах. Яблоку, казалось, негде упасть. Азарий Михайлович до сих пор прекрасно помнит выход Майи, её первое появление во втором акте. Шаги, потом па-де-ша, после которого она застыла в лебединой позе в четвёртой позиции перед тем, как сделать глиссад-пике. Во время этой паузы случилось невообразимое – зал в буквальном смысле взорвался неслыханными овациями! Майя продолжала недвижимо стоять в выжидательной позиции, чтобы начать вариацию. Овация не смолкала, и дирижёр не мог продолжить спектакль. Это была настоящая манифестация в её поддержку!
Очевидно, этой демонстрации ждали и предусмотрительно расставили дополнительных контролёров. Почти в каждой ложе дежурили «сотрудники в штатском». Они старались засечь самых ретивых «диверсантов». По воспоминаниям мамы Майи, жена председателя КГБ Серова, толстая баба, из партера пальцем показывала на тех, кто особенно рьяно скандировал.
После спектакля самых преданных поклонников Майи вызывали в управление милиции на Петровку, допытывались, не была ли акция протеста спланирована заранее самой виновницей торжества.
Два года после того легендарного спектакля 1956 года оказались самыми тяжёлыми для Майи. В заграничные поездки по-прежнему не брали. Так, мимо прошли гастроли в Швеции и Финляндии, куда вместо неё отправилась Раиса Стручкова, хотя принимающая сторона приглашала Майю. В Париж по её персональному приглашению поехала Ирина Тихомирнова. Не удалось выступить и в Бельгии в 1958 году.
Напрасно Майя обивала пороги дирекции. Отвечали ей одно и то же: «Вы необходимы театру!» Сильные мира сего, добиться приёма у которых стоило большого труда, рассыпались в комплиментах, обещали разобраться, но дело с мёртвой точки не двигалось. Бесконечные письма-прошения не удостаивались ответа. Как признаётся Азарий Плисецкий, ему с братом тоже досталось.
«Попало и семье. Алик оставался невыездным. Меня же после окончания хореографического училища не взяли в Большой театр… Майя страшно переживала, но поделать ничего не могла. В сложившейся обстановке ей даже пришла в голову шальная мысль бросить Большой и перебраться в Тбилиси, куда её давно звал Вахтанг Чабукиани, руководивший балетной труппой Грузинского театра оперы и балета имени Палиашвили».
Вот тут и случился роман Плисецкой с Щедриным, который всё сильно изменил. И об этом я уже рассказывал.
А что же Морган?
Как рассказал «Комсомольской правде» Геннадий Соколов, в конце 1956-го его перевели в Пекин. «Джон действительно был шпион? Я наводил справки. К шпионажу и спецслужбам сэр Джон Морган, получивший рыцарство за отменную службу королеве, прямого отношения не имел. Хотя дипломаты, наряду, пожалуй, с журналистами и бизнесменами-международниками, – это те же разведчики, только без погон. Работал во многих странах. Во второй половине шестидесятых вернулся в Москву временным поверенным. Затем был послом в Мексике, Польше, Корее. Уйдя на пенсию, долгие годы трудился в Обществе англо-корейской дружбы на посту председателя. Умер Джон Морган в 2012 году, в возрасте восьмидесяти трёх лет. Никогда и нигде о своих отношениях с Плисецкой не распространялся».
…Она, конечно, поедет в Лондон, но только в 1963 году, во время вторых гастролей Большого театра. И даже встретится с Морганом. Причём, как сама призналась, встретилась тайно, не афишируя. Это было время холодной войны, такие встречи вряд ли понравились бы спецслужбам. В любом случае Майя Михайловна с юмором говорила, что вострить уши по поводу встречи с Морганом бессмысленно: она была у него дома, обедала с женой и тремя детьми. Супруга Моргана, кстати, была падчерицей Яна Флеминга, знаменитого английского разведчика, автора саги о Джеймсе Бонде.
Плисецкую интересовало одно: что и как всё-таки тогда в Москве происходило, куда пропал сам Морган. И окончательно поняла, почему попала под колпак КГБ:
«Приезжая ко мне на Щепкинский, Морган оставлял машину у Малого театра. В достаточной дали от моего дома. Эта конспирация, не сомневаюсь, произвела тогда большое смятение в чекистских рядах. И окончательно меня сгубила. Вывод ясен – страстная любовь. И Плисецкая остаётся в Англии. Просит политического убежища. Либо шпионаж: Плисецкая – новая Мата Хари…»
Нет, Матой Хари она не стала. И вряд ли бы смогла: была одержима другим. Жизнь для неё была невозможна без страсти, без желания влюбить в себя людское море, замиравшее от восторга при одном её появлении.
А генерала Серова, уже бывшего главу могущественного КГБ, организатора всей травли, она в своей жизни всё-таки встретит. Один-единственный раз. В Подмосковье. Они с Родионом будут искать в Архангельском дачу скрипача Когана. И заблудятся. Навстречу попадётся старичок в линялом спортивном костюме. Они попытаются выяснить, как проехать к нужному дому. Он обернётся – Плисецкую словно током пробьёт: Серов.
Его лицо она запомнила, что называется, до гробовой доски.
Он их, конечно, отфутболит: мол, здесь правительственные дачи, вы ошиблись, делать тут нечего. Никакие годы не вытравили в нём умение не замечать в людях людей.