В окружении Плисецкой было двое мужчин, что носили это имя – Василий Абгарович и Василий Васильевич. Отец и сын.

Первый, как известно, был исследователем творчества Владимира Маяковского. Он знал поэта лично, создал «Литературную хронику» его жизни, был составителем и редактором собраний сочинений. Погружение в творчество поэта, его противоречивую и бурную жизнь закономерно привело к тесному общению с Лилей Брик, его главной музой и страстью (по крайней мере так считала сама Лиля).

Видимо, рано или поздно два таких увлечённых и преданных Маяковскому человека не могли не слиться в единое целое. В 1937 году Василий Абгарович ушёл из прежней семьи, где остался сын Василий. Официально, правда, они с Лилей зарегистрировали брак только в 1956 году, но в их случае это была простая формальность. С самого начала умная женщина понимала, что не стоит вставать между отцом и сыном: армянская кровь горяча! В доме Брик-Катаняна сын Василия Абгаровича стал совершенно своим. Сам Василий-младший относился к Лиле трепетно и нежно.

У Майи ещё до замужества сложились с младшим Катаняном отношения дружества и обоюдной весёлой приязни. Судя по личной переписке, общались они взахлёб. Сообщения писались всегда, когда не было возможности видеться. Тем более удивительно, что в знаменитых мемуарах Плисецкая о младшем Катаняне не упоминает вообще. Но, что бы ни было значительно позднее, «блажен, кто смолоду был молод…»

Их переписка (публикуется впервые) той поры – а это 1950-е годы – до краёв наполнена дружелюбием, ожиданием встреч, мелочами тогдашнего бытия, за которыми встаёт сама жизнь.

«Здравствуй, дорогой Васинька!

Я получила от тебя совершенно изумительное письмо. От него в восторге абсолютно все. Я носила его к Л. Ю. Б, они были просто в упоении.

Васинька! Я очень соскучилась по тебе, жду не дождусь, когда ты приедешь. К твоему приезду я, вероятно, буду танцевать Вакханку в Вальпургиевой ночи (“Фауст”). Эта роль будет посвящена тебе.

Целую тебя крепко, приезжай скорей. Майя.

P. S. Привет тебе от моей семьи».

И как только она его не называет: Васик, Васинька, Васисуалий, одним словом – любезный сердцу друг. Доверяла Майя далеко не всем, а Васе можно было и пожаловаться, и похвастаться, и порадоваться его ответам.

«Дорогой Васинька!

Завтра я уезжаю на гастроли в Крым на 8 концертов. Я получила твоё второе письмо. Полный восторг во мне и во всех читавших вызвала твоя статья. Я даже не знала, что ты так хорошо пишешь.

Фото из “Цветка” прислать не могу, так как такого не имею. За это время у меня было две поездки в Киев. В театре у себя я танцевала “Лебединое”, “Фонтан” и “Спящую”.

В Театре Станиславского танцевала “Лебединое” с Чичинадзе в их постановке. Очень интересно. Мебель купила очень хорошую. (Из-за этого и еду работать – дабы расплатиться). За “задницу” придётся простить.

Одна моя статья в “Огоньке”!

Начинаем готовить новый спектакль “Шурале”, но он, наверное, пойдёт в филиале. В декабре начнутся репетиции “Спартака”. Возможно, что что-нибудь возобновится из старого.

Мне повысили зарплату, но не так, как должны были. Театр представил меня на 6.00 (рублей. – Н. Е.), а Преображенского и Стручкову на 5. В Министерстве культ. какой-то чиновник сказал, что министр не имеет прав подписывать такие оклады, как 6 и 7.00, поэтому он решил, что надо сделать всем по 5.

Дал такой список Александрову, и тот, ничего не подозревая, – подписал. Теперь, может быть, изменят, а может быть и нет. В общем, как всегда, что-нибудь, да не так. Пиши мне про своё житьё-бытьё. Крепко-крепко тебя целую.

Майя».

Плисецкая с детства была смешливой и хулиганистой. И такой оставалась всю жизнь: в её письмах всегда есть что-то забавное, увиденное через призму юмора. Вот как это письмо-открытка из Киева (1954 год).

«Дорогой Васинька!

Привет тебе из Киева, где я станцевала “Лебединое” и “Бахчисарай”, и сегодня второй раз танцую “Лебединое”. В Киеве масса рецензий во всех газетах, куди (украинское слово на открытке, которое в своей фразе использует балерина. – Н. Е.) вписывают и меня.

18-го еду домой. <…> “Цветок” танцевала 3 раза.

Банка для компота очень красивая, но лучше бы прислал сам компот. О том, что я тебе не вру, что я в Киеве, – свидетельствует открытка.

Все очень смеются на твоё – “закусить и хряпнуть”.

Твоя мама вяжет мне кофту? Сегодня буду пытаться позвонить ЛЮБ. Коля тебе кланяется, хотя он в Москве, но просил тебе написать.

Я и художник Ю. Яроменок (автор открытки. – Н. Е.) обнимаем тебя. Майя».

Василий Катанян, надо признать, тоже был хорош: очень весёлый, остроумный и невероятно обаятельный. Именно так вспоминает о нём Эльдар Рязанов. Они вместе учились на режиссёрском факультете ВГИКа в мастерской Григория Козинцева и дружили всю жизнь. Несмотря на то, что Катанян выбрал кино документальное, а Рязанов профессиональный кинопрофиль не менял, в 1954-м они вместе сняли документальный фильм «Остров Сахалин». Между прочим, на следующий год картина даже участвовала в программе короткометражек Каннского фестиваля.

«Вася был среди нас самым элегантным и самым остроумным. Элегантность его была прирождённой. Все мы в 1944–45 годах ходили чёрт-те в чём, в залатанных штанах и заштопанных рубашках. Но Вася, носивший обноски, как и остальные, выделялся франтовством: напялит на себя немыслимый берет или накинет какой-нибудь яркий шарф, и прямая ему дорога на подиум – показывать моды нищих. Хотя слово “подиум” мы тогда не знали. Васе была свойственна особенная пластика – отточенные, почти балетные жесты, грациозная походка, а его длиннущие ноги как бы говорили о том, что принадлежат аристократу.

Очень часто передо мной встаёт почему-то одна и та же картина. Конец сороковых годов. Наш курс на станции метро “Бауманская”. Мы все весёлые, немного выпившие, садимся в вагон поезда метро. Поздно, уже около часа ночи. Вася, у которого мы гуляли на вечеринке, пошёл нас провожать. Поезд тронулся, и мы увидели, как на пустом перроне Вася принялся танцевать канкан. Он танцевал лихо, задирая свои длиннущие ноги выше головы. Его танцующая фигура удалялась и вскоре скрылась. Поезд вошёл в тоннель…»

Кинорежиссёр-документалист Рустам Мамин не один год работал вместе с Василием Катаняном. В том числе – и над фильмом о Майе Плисецкой.

«Это, пожалуй, моё особое пристрастие. Высокий, осанистый, щеголеватый, он выделялся из общей массы. Сразу видно – художник, человек богемы. В холле первого этажа всегда собиралось много народу – покурить, обменяться мнениями после худсовета, так Катанян сразу бросался в глаза. Вот человек-весельчак! Где бы он ни был, вернее, ни стоял, с кем бы ни стоял, обязательно раздастся его ступенчатый заливистый хохоток».

Вы поняли, что за обаятельный человек был Вася Катанян? Потому Майя Плисецкая просто не могла с ним не подружиться, таким нестандартным и живым. Подобное – к подобному. «Майя любила потрепаться в перерывах на репетициях, рассказать что-то весёлое», – вспоминал Сергей Радченко, едва ли не самый любимый её партнёр по «Кармен-сюите». И в письмах Катаняну не просто подробно излагала события, но обязательно прятала шутливую «шпильку», даже если приберегала её под самый занавес.

«Дорогой Васинька!

Я давно получила твоё письмо, но всё не собралась ответить. Во-первых, я ждала каких-нибудь событий. Чтоб чего-нибудь поинтереснее тебе написать, а во-вторых, – как вам нравится во-первых?

Я очень смеялась. Что ты бил по головам милиционеров и танцевал с ними цыганочку.

Вчера, то есть 8-го сентября, танцевала с Кондратовым “Дон Кихот”. Это был первый спектакль в этом сезоне. Очень трудно начинать с такого спектакля, но всё прошло хорошо. Лиля и Вас. Абг., а также Рябовы – были. Когда же ты наконец приедешь?

Здесь были индусы и давали концерты. Почти все из них мне знакомы. Я написала рецензию в “Сов. культуру”, не знаю, доходит ли до вас эта газета. В следующее воскресенье будет ещё. <…>

8-го сентября танцую Дон Кихот. Когда ты приедешь?

Вчера приехали наши из Берлина. Здорово подбарахлились. Напишу тебе, если будет что интересное на юге. Пиши мне обязательно. Крепко целую, Майя.

P. S. только сейчас Лиля мне сказала, что ты режиссёр. Я несказанно рада».

Молодая Плисецкая танцевала много, трудилась, как изящный вол, – но уж коли выпадал отдых, то радовалась на всю катушку. Вообще, приехать на курорт в Сочи – мечта советского человека. Так что Майя рвалась на море. Почти всю жизнь мучилась от бессонницы, – а тут и высыпалась, и веселилась с хорошими знакомыми, чтобы не заскучать. И, по обыкновению, получала весточки.

«Дорогой мой Васинька!

Я очень обрадовалась твоему письму. Оно как всегда мило и остроумно, а главное, близко и очень понятно и приятно, словом, письма должны быть такие. Вся ерунда какая-то такая. ТУ-104 – конечно, чудо. Я летела в любимый Тбилиси 8 часов. <…>

Геловани всю жизнь жалуется на свою судьбу вместо того, чтобы радоваться, что она попала к Вахтангу и ведёт все балеты, имея гнусные к тому данные. Интересно, как тебе понравилась Горда («Горда» – балет на музыку композитора Давида Торадзе. – Н. Е.).

Я живу прекрасно. В отдельной даче… причём дача роскошная. Можешь сам представить, если обычно на ней живёт Конев. Сплю как когда, но в общем прилично. Принимаю душ Шарко и Мацесту. Два дня назад ко мне приехала мама. Обратно прикачу 6 октября.

Здесь была Улашка (Уланова. – Н. Е.) и сидела со мной за одним столом, так что сам понимаешь, как все зыркали. Здесь отдыхают всякие шишки и в том числе наш директор.

Начала заниматься, а то как-то скучно. Если бы ты мог сюда приехать, было бы потрясающе.

Сегодня сижу на голодной диете. Хочу похудеть. Это безумно сложно. Живи хорошо, не волнуйся, а то будет плохой стул. Крепко-крепко тебя целую. Твоя Майя.

Сочи 17/IX – 57 г.».

Сочи дело не ограничивалось: письма из зарубежных поездок тоже летали туда-сюда.

«Васик, дорогой!

Посылаю тебе вид города Нима, где мы были… Засим очень благодарю тебя за письмо. <…> Мы отдыхаем хорошо, хотя я всё время занимаюсь. Прилетим 9-го, а 12-го на гастроли. С Лилей мы два раза говорили по телефону.

Целую тебя, Инну и маму. Твоя Майя».

Майя дружила с Надей Леже, русской женой французского художника Фернана Леже, так что могла поездить по Франции. Ним – один из самых интересных городов её средиземноморской части: нигде в стране нет такой древнеримской архитектуры. В том же Ниме она первый раз увидела корриду. И в восторг от неё не пришла.

«Дорогой Васик,

как идёт фестиваль? Что интересного? Мы вчера ездили на “бой быков”. Здорово интересно, но жаль неповинных быков. <…> Целуй маму и Инну, обнимаем и тебя (так и быть).

Твои Майя и Робик».

Даже находясь на гастролях в Америке в 1962 году, она не забывает слать приветы на родину. На открытках, исписанных убористым почерком – чтобы втиснуть максимум информации.

«Васик дорогой,

спасибо ещё раз за письмецо. Опять забыла твой адрес. Чёрт меня побери. Лечу из всех сил в Лос-Анджелес. Напиши мне туда (в течение двух недель). Потом неделя в Сан-Франциско и так далее. Маме привет, как её ноги?

Целую тебя, Майя»

«Васик, дорогой,

в Сан-Франциско очень хорошо. Но мешает работа, которая идёт непрерывно. Так надоело плясать, что думаю – не снять ли? Прошу тебя ещё раз передать Тулубьевой, что “Конёк” идёт на ура и в публике, и в прессе, которую привезу.

Васик, я уже абсолютно в склерозе и опять не помню твоего адреса. Просто бред! Всё равно я тебя люблю и целую (а также Робик). В этом отеле я сейчас тебе пишу после приёма и премьеры. Слава богу, ещё одним лебедем меньше».

Открытки из Америки она действительно шлёт на адрес Лили Брик и старшего Катаняна – для Васи. Но больше всего удивляет обратный адрес: USA Лос-Анджелес, гастроли Большого театра, Плисецкой.

Не меньшим балагуром оказался и любимый брат Майи Александр – Алик, так его звали домашние. Он тоже переписывается с Катаняном – но как! Тексты писем Василию собирает из газетных и журнальных заголовков и рубрик. Не ленится и делает это с большим усердием.

«Дорогой Васисуалий!

Мы так скучаем по тебе, что нам кажется, что ПРОШЛО ДВА ДЕСЯТИЛЕТИЯ как ты уехал, даже СЧАСТЛИВЫЙ СВЕТ ИСКУССТВА не в состоянии сгладить нашу тоску.

Напиши нам 104 письма.

Как ты живешь, пьёшь ли МОЛОКО БЕЗ ТАРЫ.

Обязательно напиши НАМ ДОРОГИ ЭТИ ПОСЛАНИЯ. Желаем тебе СТО ЛЕТ и ПЯТЬ МИНУТ ЖИЗНИ. До СВИДАНИЯ».

Приписка рукой Плисецкой: «И я тебя цылую, твоя Майя».

И Васины письма Майе порой напоминали «детские» поделки-проделки. Вырезанные из газет и журналов слова, картинки склеивались и выстраивались в предложения. «Весёлые картинки»! «У тебя лучшие ножки [картинка ножек] во всем Большом театре, а Лепёшка перед тобой просто попа [картинка соответствующая], и красная цена ей руб. [заголовок из газеты]». «Высылаю тебе на память клок кудрей своих [картинка пышных волос]».

Вполне себе взрослые люди баловались, как подростки, – и получали массу удовольствия. В прелестном хулиганстве столько выдумки и дружеского обожания! Они в шутку и всерьёз страдали, когда долго не виделись.

«2 августа 1958 года ХХ века нашей эры. Вечерело.

Дорогой наш Маечкин, любимый!

Наконец-то найдены твои следы, а то прямо хоть караул кричи. Это что за наказание – столько времени тебя не видеть!? Я этого не заслужил и не хочу. О тебе я знаю со страниц Вовы Орлова, и то слава богу».

В общем, от души прикалывались и веселились. Надо сказать, ответные письма самого Василия довольно долго не удавалось найти. Тем более что по письмам Плисецкой складывалось некое ощущение: она писала больше, а друг Василий не рвался отвечать.

Но нет! К моей радости, часть писем Катаняна всё же нашлась: в документах Фонда Плисецкой в РГАЛИ.

«Здравствуй, дорогая Маечка!

Как ты там отдыхаешь? Надеюсь, всё хорошо. Вся Москва разъезжается в разные стороны (лето, июль. – Н. Е.) – я только и делаю, что провожаю с утра до вечера…

Отдыхай, Маечка, и набирайся сил для работы и борьбы со всякими Лепёшками (Лепешинская. – Н. Е.), холера им в бок! Пламенный привет Рахили Михайловне!

Целую твои ручки и остаюсь верным поклонником до гробовой доски. Васисуалий».

И нарисованный от руки цветок. Это будет его фирменный знак. В письмах, в записках, в букетах.

В письмах – множество историй: как ходили за грибами, а попали под пули на полигоне, думая, что это комары. Как играли с Аликом в маджонг. Как кутили в купе поезда, когда ехали на съёмки в Узбекистан, и какие там симпатичные верблюды и ослики.

Однажды, уезжая на съёмки, он не смог дозвониться и страшно расстроился.

«Дорогая Маечка,

не думай, что я беспросветная сволочь. Я звонил тебе в последний день раз 10, но всё занято и занято. У вас вообще телефон шалит и балуется, как младенец. Я перед отъездом не смог забежать, так как был занят как безумный…

Будь здорова, не шали и не хулигань. Вспоминай меня и люби. Кланяюсь тебе изо всех сил.

Твой насквозь. 11 апреля 1951 года»

Случилось так, что Василия неожиданно, судя по всему, забрали на военные сборы. Недалеко, во Владимирскую область. Оттуда он слал Майе пламенный солдатский привет.

«…Ты не думай, что я подонок или вообще негодяй, так как не пишу тебе. Просто нет ни одной свободной минуты…

Даже привык вставать в 5 утра и бежать как угорелый на зарядку. В Москве меня никакие силы не заставили бы сделать это – разве что ты велела бы…

А я про тебя знаю, что ты 2-го танцевала “Лебединое”. Как идёт репетиция “Цветка” и что со съёмками в Ленинграде? Отдохнула ли летом?..

Будь здорова, весела, красива, богата, умна, талантлива, кокетлива, элегантна, восхитительна – словом, оставайся такой, какой была всегда. Помни о тех, кто в лагере. Целую тебя направо кругом!

Защищающий тебя грудью В. 6/IX-53».

Майя откликается не сразу – но сразу объясняется.

«Дорогой Васинька!

Только сейчас получила твоё письмо. Оказывается, оно пролежало скомканное в ящике, и никто его не видел. Лиля Юрьевна у меня спрашивала, получила ли я от тебя письмо, и мы обе поражались, что его всё нет. Я очень рада, что оно пришло и не пропало. И как это на старости лет тебе так повезло? (в смысле солдатчины).

“Каменный цветок” пока не репетируем. Начнём с середины октября. 7 октября танцую “Дон Кихот” с Чабукиани. Очень интересно. Знаешь ли ты, что на “Лебедином” было всё правительство?

Съёмки прошли хорошо. Доснимать будут в октябре. Ещё не сняли второй акт. Летом отдохнула неплохо. Утомительна была жара, а так всё хорошо. 23 и 24 сентября танцевала в Риге. Ходят упорные “шлюхи”, что мы поедем в Париж. Всем балетом и повезём 4 спектакля (“Лебединое”, “Бахчисарай”, “Жизель” и “Ромео”), не знаю, осуществится ли это. Во всяком случае, уже известно, что в Париже невероятный ажиотаж и спекуляции билетов на Русский балет. Говорят, что даже из других стран приезжают люди и покупают билеты. Словом, поживём – увидим.

Очень хочу тебя видеть. Вернёшься ли ты к 20 ноября, т. е. к моему дню рождения? Если будет возможность, то черкни мне ещё пару строчек.

Крепко тебя целую, Майя.

Привет тебе от всех “домочадцев”.

В Риге меня снимали во время “Лебединого”, а потом звонили, чтоб снять, как я иду в театр. Но не пришли. Они сказали, что хорошо знают тебя и что ты потом сможешь мне показать этот материал».

Но армейские сборы – право, не самая большая трудность. Вот в мае 1956 года, оказавшись в Кабардино-Балкарии, Василий по-настоящему разболелся. У него вскочил флюс, всего перекосило, зарос, как разбойник. Но не унывает:

«Лежу в кровати в ворохе повязок, в таком виде, что я похож на волка из “Красной Шапочки”, который съел бабушку и лёг в её постель. <…>

Оттопыренными ушами я слушаю по радио, как ты танцевала перед всеми и как тебе опять преподнесли цветы. Наверное, ты всё время ходишь на приёмы вся в чёрном платье (вернее, наполовину вся). Продолжай в том же духе! На этом горный князь кончает своё письмо. Сын вольных вершин прибудет в столицу в последних числах мая…»

Майя – в Сочи, а Василий – недалеко от неё, в Тбилиси. Здесь в театре блистает знаменитый Чабукиани.

«15-го будет “Горда” с Чабукиани. На спектакль съедется весь Тбилиси + я. То-то будет потеха! Маечка, мне здесь жарко…»

Возвращаясь обратно в Москву, Катанян летел на какой-то «телеге».

«В “ТУ” места не достал, так как почти весь самолёт занял Ираклий Андроников со своим неописуемым семейством и неописуемыми именами – Манана, Вивиана, Луарсаб и проч. <…>

Насчёт “Горды”. На мой взгляд, недостаток балета в том, что там мало танцев, всё время дерутся и лупят друг друга. Вахтанг изумителен, остальные – никак. Алексидзе (Колдунья) – танцует, как угорелая муха, сонно вызывая тёмные силы и чего-то мухлюя невнятно. Лёля при каждом жесте Чабукиани писала кипятком от восторга и “в зобу дыханье спёрло”.

В Москве купил первым делом магнитофон и целый день в него играю. Без конца пою фальшивым голосом всякую ерунду, а потом с замиранием сердца слушаю…

Не толстей!

Крепко тебя целую и обнимаю и скучаю, твой В.

22 сент. 1957».

«Дорогой Васинька,

очень рада была получить ещё одно письмо от тебя. Хорошо, что ты уже в Москве, но что грязь, с этим я не согласна. Здесь очень хорошо, в меру тепло. Всё время на море. За исключением дней, когда езжу в Мацесту.

Здесь Серёжа Комаров и Лёша Туполев. Завтра они меня повезут на своей машине в Мацесту. Они два дня как здесь, и мне не так скучно. Можно прокатиться по берегу синего моря.

Здесь отдыхает Элеонора Рузвельт. Стара как 10 000 чертей. Азарик также неподалёку от меня, хотя и не так стар.

Безумно рада, что ты купил магнитофон, теперь можно записать прелестные штучки. Я прибуду в столицу нашей родины 6-го в 6 ч., но вагон не 6, а международный. Если будет время, приходи на вокзал.

Кланяйся также в пояс своей матери и вдобавок пламенный привет ей от меня, а также от моей матушки.

На мой взгляд, реклама “Лебединого озера” как нельзя более дилетантская и скучная, балерина из плохой самодеятельности. Хотя в общем приятно, что скоро выйдет фильм. Ты не знаешь когда?

Ираклий Андроников – свинья. Как же это он к своим 20 билетам не взял ещё один для тебя? Тем более что ты не просто Вася, а Васисуалий? Но справедливость ему отомстит, будь уверен. Вахтанг, конечно, прелесть, и я очень желаю увидеть их декаду, которая будет в конце декабря или в январе. Живи мирно, не бунтуй.

Засим целую тебя крепко. Твоя Майя.

Сочи. 25 сентября 1957».

Вахтанг Чабукиани, великий танцовщик, приводил в восторг их обоих: его спектакли смотрели всегда, как только выпадала возможность.

«25 мая 1959 г. Москва.

Милая Маечка, изумительная и неповторимая!

Ужасно рад, что у меня, наконец, есть твой адрес и можно перекинуться парой слов. <…> В Тбилиси видел “Дон Кихота” с В. Ч. Это что-то! Даже произвело впечатление, настолько неописуемо!

Была у нас премьера Моисеева, очень лихо. Робика твоего ни разу не видел, так как он никуда не ходит, кроме как к Л. Б. Ты видала что-нибудь подобное? <…>

Майя! Когда ты наконец приедешь?! <…> Я как только узнал, тут же позвонил из Баку, но ты уже улетела, и я орал не своим голосом. И Робик тоже. Вот…»

Неудивительно, что именно друг и балетоман Василий Катанян в 1964 году стал автором первого документального фильма о Майе Плисецкой. Кому ещё, как не ему, она могла доверять? Она и на сцене работала, прежде всего, с теми, кому доверяла: её главный принцип.

Но надо знать Плисецкую. Даже с друзьями она чётко разделяла беспощадную работу и роскошь общения. Да, в письмах и в весёлых дружеских беседах 1950-х он был любимым Васисуалием. А сейчас – это режиссёр Катанян, который, кстати, всё знает заранее: и о характере балерины, и о её вечном стремлении отшлифовать результат до умопомрачительного уровня. А значит, готов к разным зигзагам…

Порой съёмки не ладились: что-то не совпадало – либо настроение героини, либо возможности участников, либо случайные обстоятельства. Рустам Мамин рассказывал о подобном «несовпадении» на съёмках для фильма Катаняна концерта в Кремлёвском дворце съездов по случаю вручения балерине Ленинской премии:

«Мы снимаем… Боже, как она танцевала! Это что-то неописуемое. Фантастический каскад самых ярких номеров: Одетта – Одиллия из “Лебединого озера”, “Умирающий лебедь” Сен-Санса, умопомрачительная, летящая в прыжке Китри из “Дон Кихота”… Публика неистовствовала.

Я много раз слышал, что исполнители Большого театра не любят КДС. Зрительный зал, огромный, как аэропорт (они так его тогда и называли), не мог через рампу принять живые человеческие эмоции, излучаемые артистами. Эта тонкая энергия попросту не перехлёстывалась в зал – дистанция огромного размера! Но в тот вечер Плисецкая побила все мыслимые и немыслимые рекорды! Зал содрогался и дышал в унисон её движениям… И взрывался рёвом оваций!..

В перерыве к Катаняну подходит Щедрин: “Не знаю, Вась, как сегодня дальше сложится… Ты ведь знаешь характер Майи…” – “Знаю…”»

Сделать для фильма запись беседы с балериной так и не удалось. Зато на долю Мамина выпал неожиданный бонус:

«Но сам я в этот же вечер удостоился великой чести. Заскочил по каким-то делам в грим-уборную балерины. Она встретила меня пленительной улыбкой:

– Ну как? Что там?..

– Ой!.. Маймихална!.. Катанян, по-моему, плачет. Говорит: “Убью её!” И Родиону говорит: “И тебя убью!.. Что вы делаете с моим зрителем?”

Майя Михайловна, улыбаясь, подставила мне щёчку для поцелуя. А я растерялся… Только прижался на полсекунды к ней щекой! О чём и сожалею горько вот уже около пятидесяти лет. Этакий застенчивый простак!..»

Но это, как говорится, цветочки. Ягодки начались позднее, когда в 1963-м будущий фильм начали монтировать. И тут – слово самому Василию Катаняну:

«Когда мы работали над документальным фильмом “Майя Плисецкая”, то, естественно, её пригласили консультантом, – кто же лучше её самой знает, что – откуда и что – когда.

Для рассказа о “Бахчисарайском фонтане” мы специально ездили в Бахчисарай, снимали во дворце у фонтана и на могиле дорогого Гирей-хана. Я хотел провести какие-то смутные параллели. Майя с Щедриным отдыхали в Крыму и специально приехали на съёмку во дворец, где мы их ждали с группой. На ней было белое, очень модное платье от Диора с крупными украшениями, а на голове ковбойская шляпа – от солнца. Мы развеселились, шляпу и украшения сняли – не рыдать же на могиле в таком виде, а платье оказалось подходящим той самой простотой, которая стоит тысячи.

Я взял танцевальный фрагмент из фильма “Мастера русского балета”, где она была красива, прекрасно танцевала и играла, но ужасающие шаровары очень её толстили и, мягко говоря, не украшали. Из-за этого я хотел убрать эпизод, да и не ложился он в композицию фильма. Но консультант упорно сопротивлялся: ей жаль было выкинуть невиданный баллон, действительно потрясающий.

Однако на просмотре все её друзья единогласно посоветовали ей вырезать эпизод из-за тех же злополучных шаровар, и тут уж она скрепя сердце согласилась.

Через несколько лет, когда мы делали вторую редакцию фильма, Зарема вернулась на экран. Она уже казалась “ретро”, и интересно было увидеть Плисецкую тридцатилетней давности, не говоря уж о непревзойдённом баллоне…

Когда я монтировал картину, Майя делала замечания, касающиеся хореографии и музыкальности, но в режиссуру не вмешивалась, вела себя тактично. Лишь иногда говорила, что ей кажется – в этом месте затяжка, а здесь текст многословен. И, как правило, замечание оказывалось верным.

Но всё застопорилось, когда дело дошло до “Ромео и Джульетты”. Дело в том, что она совсем недавно станцевала Джульетту, которая ей всё никак не давалась. То много лет не разрешал Лавровский, то, добившись своего с большим трудом, она разорвала икру накануне премьеры, и спектакль пришлось отложить на два года! И вот теперь она станцевала Джульетту, и мы много снимали. Майя была очень увлечена ролью. И чуть ли не все сцены просила вставить в фильм.

Я же видел, что картина останавливается, и вместо рассказа о балерине начинается рассказ обо всей этой набившей оскомину истории. Но каждый раз, увидев мои сокращения, она огорчалась и, наконец, воскликнула: “Что же это получается? Как тебе не стыдно? Сначала Лавровский мне не разрешал, потом дирекция не давала, потом судьба с этой разорванной икрой была против меня, а теперь ты?”

Слаб человек, – я покорился. “Ромео” в картине остался огромным. И каждый раз после просмотра – в течение многих лет – Майя, не переставая, укоряла меня: “Как затянут ‘Ромео’, какая скука, сколько можно это смотреть?!” В 1981 году, работая над новой редакцией фильма, я наконец оставил от “Ромео” рожки да ножки».

А потом Василий Катанян словно исчез из её жизни. В знаменитых мемуарах о нём ни слова. Неизвестно, обидело ли его это, но совершенно точно: он был разочарован описанием Лили Брик и Катаняна-старшего. Говорят, ожидал чего-то возвышенного: восхищения и дифирамбов. А Майя написала так, как считала нужным, повинуясь только внутреннему голосу.

Он не был первым, у кого книга вызвала досаду. И далеко не последним.

Правда, неожиданно нашлось ещё одно письмо Василия «дорогой Маечке», написанное на склоне лет. И оно тоже касается Лили Брик. (Василий Катанян написал о ней книгу. Однако его опередил Аркадий Ваксберг со своим изданием о музе Маяковского.)

«Дорогая Маечка,

особенно было радостно услышать твой голосок, когда дух мой немощен. <…>

Книга Ваксберга («Лиля Брик: Жизнь и судьба». – Н. Е.) вышла ранее моей, она полна сплетен, например, что она (Лиля Юрьевна. – Н. Е.) была запойная и В. А. выводил её из запоев (путая, видимо, с инфарктами)… хотела выйти замуж за моего отца, Шаляпин приглашал девочек в ложу с определённой целью (зачем ему было нужно… если учесть, что Лиле тогда было 12 (!) лет)? <…> “Боже мой, что будут о нас писать после нашей смерти?” – писала Эльза. Как в воду смотрела. <…>

Издатель решил всё-таки, сократив книгу (здесь, судя по всему, идёт речь о книге Катаняна «Прикосновение к идолам». – Н. Е.), издать её, так как она правдоподобнее и лучше написана. Пока что мы с Инной вписали предисловие для друзей…»

О, Боже, наша жизнь, – во что она превращает молодых и счастливых? Майин Васисуалий уже совершенно болен: химиотерапия. Ходит плохо, сил нет. Даже почерк сильно изменился, совсем не тот стремительный, брызжущий молодостью стиль. Из самого начала письма понятно, что Майя, тревожась, звонила сама. В ответ он пишет о главном и наболевшем: о реальной правде жизни и об истинной судьбе.

Мне казалось, что за 20 лет тесного общения с Майей Михайловной я расспросил её буквально обо всём. Оказалось, нет.

Ранние годы, молодость, бурное десятилетие 1950-х было наполнено неподдельно игристым, как лучшее шампанское, дружелюбием. Молодой задор Майи плескался, как вино.

И Василий платил ей той же весёлой монетой. Они были раскованны, счастливы…

Эта бурлящая радость жизни постепенно уходит из одних человеческих связей, но удивительным образом остаётся в других. Однокурсник, коллега и вечный товарищ Катаняна Эльдар Рязанов, с которым они успеют в 1994-м отметить «золотой юбилей» дружбы, вплоть до последнего в ХХ веке своего фильма будет посылать Васе «пасхалки». Фамилия «Катанян» звучит в «Вокзале для двоих» и «Привет, дуралеи!». В картине «Забытая мелодия для флейты» главный герой, чтобы «замаскироваться», представляется Катаняном.

А главная фишка, конечно, – во всенародно любимой «Иронии судьбы». В памятном диалоге у новогодней ёлки Женя Лукашин настойчиво уговаривает невесту отметить праздник – как и собирались – у Катанянов. Эх, согласись тогда Галя отправиться к Катанянам, – всю жизнь была бы счастлива!