В её имени слышится плеск аплодисментов.

Она рифмуется с плакучими лиственницами,

с персидской сиренью,

Елисейскими полями, с Пришествием.

Есть полюса географические, температурные,

магнитные.

Плисецкая – полюс магии.

Она ввинчивает зал в неистовую воронку

своих тридцати двух фуэте,

своего темперамента, ворожит,

закручивает: не отпускает.

Есть балерины тишины, балерины-снежины —

они тают. Эта же какая-то адская искра.

Она гибнет – полпланеты спалит!

Даже тишина ее – бешеная, орущая тишина

ожидания, активно напряжённая тишина

между молнией и громовым ударом.

Плисецкая – Цветаева балета.

Её ритм крут, взрывен.

* * *

Параллель с Цветаевой не случайна.

Как чувствует Плисецкая стихи!

Помню её в чёрном на кушетке,

как бы оттолкнувшуюся от слушателей.

Она сидит вполоборота, склонившись, как

царскосельский изгиб с кувшином. Глаза её

выключены. Она слушает шеей. Модильянистой

своей шеей, линией позвоночника, кожей

слушает…

Стихами её засыпали, как цветами. Бесчисленными букетами в дни аншлагов. Ничто не трогало сердце. Никто до Вознесенского – и после него – не смог так адски выразительно, с таким обнажённым нервом и неутомимым восхищением сказать о ней и её искусстве. Может потому, что восхищение было на грани любви? А в жизни они дружили. Так что стихотворное признание просто не могло не вырваться, сверкнув молнией. Иначе можно и сгореть.

Других поэтов современной волны для неё просто не существовало. До конца жизни.

Однажды кузен Азарий Мессерер в присутствии Майи имел неосторожность заявить, что Иосиф Бродский по таланту выше Вознесенского. Что тут началось! Какая стихия разгулялась! Плисецкая так разгневалась, что едва не прогнала милого кузена. Как он посмел сравнить какого-то Бродского и гениального Андрюшу?! Притом она прекрасно знала, кто такой Иосиф Бродский и за что ему дали Нобелевскую премию. Можно было бы не поверить в такую страсть, но поведал об этом другой Азарий – уже Плисецкий. Младший брат.

Известный историк и литературовед Соломон Волков, с которым Майя немало общалась и мнение которого очень ценила, прислал с автографом свои знаменитые «Диалоги с Бродским». Нет, не прониклась. И безоглядно продолжала превозносить Вознесенского. Как среди композиторов лучшим для неё, понятно, являлся Родион Щедрин, а самым главным модельером был, несомненно, Пьер Карден. Переубедить было невозможно – да и какой смысл?

В одном из наших разговоров я всё же набрался смелости и спросил:

– Майя Михайловна, а вы и вправду считаете Вознесенского гением, ведь многие уверены, что стихи его, если не считать формы, – ничего особенного?

В её глазах сверкнула недобрая искра.

– Ничего особенного? Можно этих людей искренне пожалеть. Я не сомневаюсь, что Вознесенский будет ещё… не то что понят, но ему должное воздадут.

Ну что тут скажешь? Имела право, хотя и не всегда была правой. Кто ближе по сердцу, кто по душе роднее…

Они познакомились в 1962 году в салоне всё той же знаменитой столичной «сводницы» – Лили Брик. В доме номер 12 по Кутузовскому проспекту. В соседнем подъезде как раз жили Плисецкая и Щедрин. У Вознесенского уже была его распрекрасная Оза – писательница Зоя Богуславская. И вот две молодые блестящие пары так сошлись в творческом и человеческом дружестве, что Новый год, например, вместе встречали аж 14 раз.

Как вспоминала Зоя Богуславская, «…иногда во время встречи Нового года кто-то из семьи Майи или Родиона ненадолго присоединялся к нам. Мама Щедрина Конкордия Ивановна, даже если отсутствовала, на каждый Новый год присылала свои фирменные пирожки, а Рахиль Михайловна, мама Майи, чаще заезжала в течение дня просто поздравить. Её мы видели в доме крайне редко, но на Майиных спектаклях – регулярно.

Обслуживала нас в Новый год, как и всегда, их нянька Катя, колоритнейшее существо, матерщинница, вполне дружелюбно вплетавшая в разговор ненормативные аттестации гостей и знакомых. От Катиных характеристик мы помирали со смеху, Майя приходила в безумный восторг. Катя готовила любимые салаты, подавала отварную картошку с селёдочкой, рыбу, разносолы, всё самое простое из русской кухни, стол всегда был обильным и вкусным.

На тахте мы обычно валялись, болтая и посматривая в телевизоре новогоднюю программу, когда уже пробило двенадцать, отшумели поздравления. Порой в новогодний “Голубой огонёк” включались номера Майи или Андрея. В этой квартире можно было без конца рассматривать уникальные фотографии, живописные портреты Майи – специально сгруппированные на стенах у трельяжа, под стеклом изящных столиков и над канапе. Позы, остановленные движения отражали неповторимую грацию этой женщины, запечатлев вершины её успеха.

В какой-то момент, ближе к десерту, Майя, потягиваясь (то одну ногу поднимет, то вытянет руки вверх), вставала, шла на кухню – долго сидеть неподвижно она не могла. От того, как она шла, затем возвращалась с блюдом пирожков, как после ужина усаживалась на тахту смотреть телевизор, уперев локти в колени, стиснув голову ладонями, невозможно было оторвать глаз…»

Много лет спустя, когда уже не будет ни Плисецкой, ни Вознесенского, центр его имени сотворит в старинном московском особняке выставку-инсталляцию, ставшую парафразом новогоднего вечера в квартире на Кутузовском. На выставке «Моя Плисецкая. Вознесенский Новый год» будет большой новогодний стол с реальным чаем и угощениями. И культовые образы поэта и балерины будут витать в хрустальной новогодней атмосфере. И конечно, без конца будут звучать строки маленькой поэмы «Портрет Плисецкой».

Правда, Зоя Богуславская (вот ещё один неукротимый характер!) в недавней своей книге «Халатная жизнь» напишет, что именно Щедрин был убеждён, что совместная встреча Нового года у них с Майей дома приносит удачу. «Конечно же, Новый год вчетвером на улице Горького, который был для Щедрина почти мистически значимым. Родион, настаивая на приезде к ним из Переделкина, уверял, что Новый год – наш талисман, если вместе не встретим, год не будет удачным…»

Не одну страницу Богуславская посвятит их с Вознесенским отношениям с Щедриным и Плисецкой (тема, видимо, волнует до сих пор), расставляя нужные ей акценты. Читая эти мемуары, я вдруг понял, почему Зоя Борисовна так и не согласилась на интервью, много раз перенося даты встреч, когда я с коллегами снимал документальный фильм «Майя Плисецкая, которую мы не знали». Да, в воспоминаниях о современниках важнее всего акценты. Последнее слово всегда хочется оставить за собой. В сто один год – особенно. А делать это удобнее всего на бумаге – ну хорошо, на экране компьютера. Под парусами какого смысла ты уплывёшь в вечность?..

Щедрин на той удивительной выставке с символами поэта и балерины побывать не успеет. Но ему не менее важно было обозначить свой акцент в образе любимой женщины. Потому он так сильно спешил поставить в Москве памятник прославленной балерине. И установить его именно у дома, на торце которого знаменитый бразильский уличный художник Эдуардо Кобра нарисовал огромный, совершенно фантастический портрет Плисецкой.

Щедрин торопился, словно предчувствуя надвигавшуюся на мир пандемию. И действительно, после короновируса в Москву он больше не приедет.

А для памятника лучшее место в столичном центре и правда найти трудно. Майя Михайловна любила, прилетая в Москву, приехать первым делом сюда: полюбоваться необычным граффити. Словно силы какой-то набраться. Ведь тут она сразу и Лебедь, и Жар-птица, – что самой ей страшно нравилось.

Вообще она считала, что с портретами ей хронически не везёт, хотя кто только не рисовал. Разве вот Шагала летящий профиль, и акварельный эскиз Фонвизина, и воздушный промельк Бориса Мессерера. В них всё-таки было её настроение. И ещё – когда она впервые увидела рисунки одного московского художника-графика, где только изумительный росчерк пера, то была им и покорена. Правда, ей страшно его нахрапистая жена не нравилась. Но ради искусства, как говорится, терпела.

Портрет на оштукатуренной стене, где вместо кисти – баллончик с краской, необъяснимо наполнял радостью. Картина бразильца, невзирая на снег и дождь, всегда играет цветами радуги, как стёклышками в том детском калейдоскопе, который был у неё на Шпицбергене.

Ну а то, что не в Третьяковке висит, – так она никогда не была рабыней шаблонов. Наоборот, любила стереотипы ломать. И находила в этом истинное счастье. Как и Андрей Вознесенский. Может, потому и сдружились.

Да и Щедрин не раз признавался, что полюбил стихи Вознесенского сразу, как только услышал. Тут явное отступление от классики 1960-х: услышал он их впервые не в зале Политехнического, а в доме неизбежной Лили Брик: всё самое смелое и модное опробовалось здесь.

Родион с Майей поэтических вечеров Вознесенского не пропускали. «Стихи всегда были смелые, бьющие под дых советской власти. Как замер, затаил дыхание зал, когда впервые швырнул он со сцены: “Уберите Ленина с денег!”» Но политические нокауты не заглушали пронзительный тон высокой поэзии. Стихи, строфы, строчки его стихов стали частью меня самого», – признавался Родион Константинович в автобиографических записках.

Он как композитор не смог остаться обычным любителем поэтического творчества. Когда в 1966 году у Андрея вышла книга «Ахиллесово сердце», Родион сделал вольный монтаж стихов, чтобы написать ораторию: концерт для поэта в сопровождении женского голоса, смешанного хора и симфонического оркестра. Так и назвал – «Поэтория».

И хотя стихи Вознесенского прошли цензуру, чиновникам подспудно мерещился подвох. Бдительности не ослабило даже участие Людмилы Зыкиной, надёжной, как Родина-мать. Не верили, кстати, правильно: те же зыкинские, в три октавы, молитвенные голошения «Матерь Владимирская» легко уносили зал в Божественное поднебесье. Но Щедрин размахивал именем всенародно любимой Зыкиной, словно гимном Советского Союза.

– Как?! – атаковал он, – вы хотите запретить лучшую нашу исполнительницу русских народных песен?

И ему удалось-таки получить разрешение исполнить «Поэторию» аж в трёх городах – Ленинграде, Горьком и Владимире.

На исполнение во Владимире (на родине предков Вознесенского) специально приехал Мстислав Ростропович. За ним тогда уже следили. Потому машину на трассе несколько раз останавливали: куда это он так стремительно едет? Обладая отменным чувством репризы, великий виолончелист отвечал: «Как куда – вперёд!» И впадавшим в ступор гаишникам (действительно, не запрещать же ехать вперёд) не оставалось ничего другого, как пожелать хорошей дороги.

К изумлению Щедрина, в волжской столице, городе Горьком (ныне это вновь Нижний Новгород) «Поэтория» имела такой успех, что её попросили дополнительно исполнить в Доме культуры знаменитого ГАЗа. Хотя что удивляться – участвует главная исполнительница популярной и задушевной песни «Течёт река Волга…». Как вспоминал потом композитор, после концерта в Доме культуры женщины окружили народную артистку с упрёками: «Людмила Георгиевна, что ж вы нам так и не спели?!» И ведь правду говорили – про любимую Волгу Зыкина не пела.

А в августе 1968-го Щедрину предложили «расплатиться» за дозволение исполнить ораторию. Надо было подписать письмо в поддержку ввода войск стран – участниц Варшавского пакта в Чехословакию. Щедрин отказался. «Смотрите, будете с Майей есть чёрную корку хлеба!» – предупредили в Отделе культуры ЦК КПСС. Вскоре Щедрин вынужден был уволиться из консерватории, где преподавал. Плисецкой это тоже аукнулось. Опять замаячил заслон зарубежным гастролям.

Но для Майи вопрос выбора не стоял: она безоговорочно поддержала мужа. А корка чёрного хлеба не страшила: любила её с несытого детства. Плюс – не стоит забывать: она была народной артисткой СССР, лауреатом Ленинской премии. Как говорится, голыми руками не возьмёшь.

Как же так, возникает вопрос, боролась с советской властью и в то же время была ею обласкана по полной программе? Известный историк искусства Соломон Волков даёт отличное разъяснение.

«Вот эта черта очень роднит её с другими шестидесятниками. Плисецкая и Щедрин – ярчайшие представители шестидесятничества. По какой-то инерции странной, говоря о шестидесятничестве, очень часто сужают это явление. А я отсчитываю – вот есть прашестидесятники: скажем, Борис Слуцкий, он начинал гораздо раньше, но вошёл в сознание аудитории вместе с остальными шестидесятниками. Или Бродский, которого тоже привыкли отделять от них, а он постшестидесятник.

Широкие 60-е, они включают и Плисецкую, и Щедрина. У властей, конечно, были сложные отношения со всей этой группой. Их недолюбливали, им не доверяли. Шестидесятники осуществили исторический прорыв на Запад, о чём сейчас мало вспоминают, а он был невероятно важен. Вот вы посмотрите: какие имена из русской культуры ХХ века по сей день популярны на Западе? Это в первую очередь имена шестидесятников. Новых звёзд такого же значения после их ухода со сцены для Запада не появилось… Так вот, этот факт очень важен для руководства того времени. Оно уже не могло игнорировать тот факт, что эти имена представляют культуру страны за рубежом. И вынуждено было с ними считаться, их награждать. Отдавать должное и Щедрину, и Плисецкой – это были уже мировые звёзды… А Запад увлекала, привлекала и очаровывала именно эта юность, свежесть чувств и восприятия мира, очень родственная ощущению на Западе в те же 60-е».

Это было время безоглядной смелости с привкусом побед, прорывов сквозь цензуру и козни чиновников, которые одной рукой запрещали стихи опальных поэтов, другой – коллекционировали в домашних библиотеках их редкие сборники. С одной стороны третировали Плисецкую, не прощая дерзкие выходки, с другой – сидели на её спектаклях в первых рядах.

Они, шестидесятники, были тогда реальными властителями дум. На сегодняшнем языке – инфлюенсерами, лидерами мнений. И не только в зале Политехнического. При этом завтра, быть может, их гнали из страны. В этом была резкая светотень времени: отчаянное счастье и непрошеная судьба.

Потому и ощущение братства людей этого поколения было поначалу так сильно. Казалось, родство духа ничем не заменить, не вытравить.

Но много лет спустя, анализируя свою «халатную жизнь», та же Зоя Богуславская вдруг напишет, что их с Андреем (чета – самые-самые шестидесятники!) близость к Майе и Родиону некоторым образом преувеличена. И как доказательство приведёт очень известное стихотворение Вознесенского – «Свет друга» (1979).

Мол, даже в стихах Андрей страдал от того, что Родион всё время был занят, никак не находил времени для встреч. Даже назначал их, но не приезжал…

Зоя Борисовна уверяет, что пронзительные строки – именно о Щедрине. «В тот вечер, когда Андрей написал это, шёл дождь, темнота нависла над домом. Родион пообещал приехать в Переделкино, так и не выбрался…»

Поэта давно нет, балерины – тоже. Умер и Щедрин – уже не встретиться, не поговорить. Остаётся верить преданной Вознесенскому Озе. Как справедливо сказано в аннотации к книге «Халатная жизнь», кроме неё никто уже не сможет рассказать про это всё. Не только про стихи-обиды.

«Прошло десятилетие, и однажды “на ровном месте” Щедрин и Майя разошлись с нами. Случилось это не сразу. После их отъезда в Германию мы виделись в Москве, звонили друг другу, связь не прерывалась. Конечно, ушли в прошлое неизменные встречи Нового года вчетвером, обсуждение свежих новостей, внезапные звонки “я прочитал”, “я слышал”, “когда будете в Москве?”, “в Мюнхен не собираетесь?”. Но мы уже не ощущали эту пару как часть нашей общей жизни, как людей, с которыми, встретив, начинаешь разговор с полуфразы».

Почему расходятся знаменитые люди? Потому что они тоже разочаровываются, наделены тревожностью, фобиями, не лучшими чертами характера. С неизменным желанием выстроить свою картину мира.

«И вот после стольких лет, казалось бы, навеки сросшихся отношений случилась ссора – в один из приездов Майи и Родиона в Москву. Кто-то сказал Родиону, что юбилейный вечер Майи отказались транслировать по Первому каналу, так как этому воспрепятствовал якобы всесильный Владимир Васильев, в 1995–2000-х годах – художественный руководитель балетной труппы, директор Большого театра».

Богуславской показалось странным, что друзья вообще поддались на провокацию.

Майя, понятно, человек настроения, легко тонувший в эмоциях. Но Родион – гораздо более прагматичный и спокойный. Так, кстати, было почти всегда: Плисецкая загоралась от эмоциональных порывов, Щедрин её заботливо «охлаждал».

А Васильев к тому времени в Большом уже не властвовал. Да и вряд ли был способен повлиять на эфир Первого канала. Тем более что недавно, по словам Богуславской, именно Васильев с пеной у рта защищал кандидатуру Плисецкой на собрании жюри премии «Триумф», о чём Зоя не имела права рассказывать. Но ведь знала. Металась ещё и поэтому: сказать или нет?

«Скандал разразился в вестибюле Большого театра. Праздничная толпа дефилировала по кругу, здороваясь, обмениваясь новостями. К нам с Андреем примкнул Владислав Старков, тогдашний главный редактор “Аргументов и фактов”, рассказал, как непросто издавать газету в рыночных условиях. Щедрин подошёл и с ходу завопил: “Ты защищаешь человека, который торпедировал трансляцию Майиного юбилея, вы все вместе не дали ей получить ‘Триумф’!” Очевидно, он был убеждён, что я, являясь художественным координатором, а в ту пору и генеральным директором фонда “Триумф”, могу влиять на решение жюри, определять, кому давать премию, а кому нет.

Возражать было абсурдно – жюри совершенно независимо и непредсказуемо. Меня поразила ненависть, звучавшая в его голосе, изощрённый мат, который он прилюдно обрушил на меня. Владислав Старков, прерванный на полуслове, остолбенел. Он открывал рот, порываясь оградить меня от этого скандала, но не мог вставить ни слова. Опешил и Андрей. Тот ли это Родион, всегда уравновешенный? В истерике, потеряв самообладание, вопит на весь Большой театр! “Твой Васильев негодяй и карьерист, ты… его покрываешь, ты… предала нас с Майей!”»

И всё же Зоя Борисовна, даже понимая, что на глазах образуется пропасть между ними, почти родными, тайну обсуждения премии не выдала.

Через несколько дней после скандала, столкнувшись с Богуславской на дне рождения Геннадия Хазанова, Щедрин подойдёт извиняться. Мол, по существу был прав, только вот о форме искренне сожалеет и глубоко виноват.

И это ещё больше разочарует Богуславскую. Она явно ждала чего-то большего, сущностного. За мимолётной ссорой она увидела нечто подсознательное, глубинное, вырвавшееся изнутри. Писатели всегда ищут смыслы, даже там, где просто издержки характера.

«Для меня, как это ни странно, самым травматическим оказалось само предположение Родиона, а следовательно, и Майи, что мы с Андреем вообще способны плести интриги, то, что они поверили первому слуху, сплетне, оговору. Мимолётная провокация перечеркнула испытания, через которые мы проходили вместе, ту цену, которую часто платили за право собственного голоса. Беспрецедентное увольнение Майи из Большого театра (кстати, вместе с Васильевым и Максимовой), травлю Андрея властями, заступничество Майи за стихи Андрея, болезнь Родиона, которую я переживала как собственную беду…»

На следующий год Плисецкая была выдвинута на премию «Триумф» – и выдвинул её именно Васильев.

– Характер не имеет значения, – убеждал он жюри, – не важно, что она говорит и как себя ведёт, она – великая балерина.

И это действительно так. Не характер же отмечают. Премию Плисецкая получила.

Я спросил коллег с Первого канала: «Что тогда за история с трансляцией случилась?» Оказалось, да, было такое. Продюсер, занимавшийся телеверсией юбилейного вечера балерины, носился от Первого канала ко Второму, заламывая цены. Одним обещал одно, другим другое. При этом торговал одним и тем же продуктом. А Плисецкой с Щедриным рассказывал третье. Люди они доверчивые…

Ситуация эта жгла их всех ещё несколько лет. Потом время взяло своё. Майя регулярно появлялась на российских телеканалах. С Васильевым всё утряслось, да и Богуславская с Вознесенским всё так же перезванивались с Майей и Родионом. И вроде бы все переступили через конфликт и пошли дальше. Ведь жизнь неумолимо, как шагреневая кожа, сокращалась.

Они были уже не те. И страна, откуда они родом, которую они любили, из-за несовершенства которой страдали, ушла в историю. И даже славой делиться не пришлось: каждый получил столько, сколько мог вынести на плечах.

Весной 2004 года Щедрин и Плисецкая надолго прилетят в Россию. Гергиев позвал на свой Пасхальный фестиваль, который проходил не только в Москве, но и по всей стране. Родион позвонит, трубку возьмёт, как всегда, Зоя. Родион пригласит на свой концерт в Доме музыки Спивакова: премьера Шестого фортепианного концерта с оркестром. «Вы непременно должны быть. Непременно! Там есть некоторые сюрпризы, а дирижирует сам Спиваков».

Она пообещает: «Конечно же, мы постараемся».

– Значит, мы вас ждём на концерте, – закончил Родион телефонный разговор. – Вы должны непременно быть. Ты ведь знаешь, как это для меня важно. Нет такого дня, когда бы я не вспоминал какую-нибудь строчку Андрея. Я постоянно достаю его книги и перечитываю. Его стихи всегда настраивают меня, когда я пишу музыку. Ты же знаешь?

Она, конечно, знала. Хотя могла бы попенять, что он начисто забыл о юбилее Андрея. Как тот был огорчён, когда в прошлом году ни Щедрин, ни Майя не приехали на его семидесятилетие! А ведь это было единственное празднование дня рождения Вознесенского за многие годы. Раньше он отказывался в этот день даже принимать поздравления.

Но Зоя не стала портить обедню. Тем более пасхальные дни. Да и Андрей стоял рядом и слышал весь разговор.

«– Он ни разу ради меня не отложил дел, не приехал, даже в прошлом году, хотя семидесятилетие не бывает дважды, – бурчит он мне в ухо. – Он вообще не удосужился побывать ни на одном моём поэтическом вечере в последние годы.

– Ну он такой, – говорю, повесив трубку, – смирись с этим. Всё равно в его музыке звучит твоя поэзия.

– Нет, не всё равно, – возражает Андрей».

Через неделю позвонит Наталья Шадрина, знаток и издатель Плисецкой. «Майя просит разрешения использовать в подарочном издании стихи Андрея, посвящённые ей, – скажет она. – Эта поэма в прозе – лучшее, что вообще о ней написано».

Плисецкая презентовала этот фотоальбом к своему восьмидесятилетию. Она любила удивлять на своих юбилеях. И уж с фотографиями ей повезло, как никому. На сцене, в студии, на подиуме… Почти вся жизнь во вспышках магния. Невероятные ракурсы. Отражение породы, сквозившее в каждом жесте и повороте головы. Страсть в глазах и движениях, закипавшая, как огненная лава. И мысль, непрестанно пульсирующая, как прожилка на виске.

Предисловие к новому альбому Плисецкой, где были собраны снимки лучших фотомастеров мира, написал как раз Владимир Васильев. Для публики это неизменно: она как связывала имена Плисецкой и Васильева в истории балета Большого, так и связывает.

Праздничный вечер проходил в московском театре «Новая опера». В зале было много родных лиц. Перед началом Плисецкая встала прямо у первого ряда перед сценой. Никаких слов от неё никто и не ждал. Она лишь взмахнула лебедиными руками так, как может только она. И словно обняла сразу весь зал. До Вознесенского, который с Богуславской был там, она не дошла. Всех близких расцеловать не получалось при всём желании. Зато Андрей дошёл до сцены. Хотя было видно, что этот путь даётся непросто: он уже был сильно болен. И всё же шёл шаг за шагом. Не мог не выйти. Он написал специально к этому дню новые, посвящённые ей стихи. И нашёл в себе силы их прочесть. Совсем тихо – терял голос. Но ему важно было прочитать самому. Ей, дышащей рядом.

Конечно, это не был голос того Вознесенского, чьё эхо раскатом охватывало Политехнический музей. Он читал почти шёпотом, но по-прежнему: то нарастая, то откатываясь как набежавшая волна, отбивая только ему ведомый ритм. Моментами голос прорывался, а вместе с ним прорывалось и чувство большого поэта.

А при чём тут сыр из последней строчки? Очень просто – в одном из тогдашних интервью приехавшая из Германии Плисецкая заметила, что в столичных магазинах не хватает сыра. Вознесенский тут же ухватился за этот образ. Интересно, что и Зоя в своих мемуарах вспоминает то, не самое главное интервью балерины: явно с Андреем обсуждали. Вознесенский не был бы настоящим авангардистом, если бы не превратил в поэзию мечту о сыре.

Когда после концерта я заглянул за кулисы, они были втроём: Андрей Вознесенский сидел, рядом стояли Майя и Родион. Щедрин одной рукой приобнимал жену, второй поддерживал Вознесенского. Зная эмоциональную порывистость Плисецкой, нетрудно было догадаться, что ей действительно мучительно тяжело было смотреть на больного Андрея. Он должен был оставаться в памяти блистательно молодым, увлекательно талантливым, с тем невероятным обаянием, которое сводило с ума поклонниц.

Стояла щемящая тишина с привкусом прощания. Андрей шевелил губами, пытался что-то сказать, но все силы, видимо, ушли там, на сцене. Зашедший фотограф попросил глянуть в кадр. Все повернулись, явно понимая, что это не только последний совместный кадр, но, возможно, и последняя встреча. Так и вышло.

Однажды Вознесенский сказал: «Когда истекает аура, надо кончать жизнь». Так и случилось.